Любовь к трём преступлениям. Основано на реальных событиях

– Как ты узнал, что я русский? – спросил я в полумрак.

– Э-э-э, барин, походи-ка с наше по морям, по притонам и портам…

– Кто это? Что он сказал? – зашептала удивлённо Мэри.

– Русский моряк, сказал, что их здесь много и они не дадут нас в обиду…, если кто-то пристанет со злым умыслом….

Тут китайчонок Ли принёс нам две длинные дымящиеся трубки. Мы прервались для первых робких затяжек. Я был чуть удивлён тем, что запах дыма пробудил во мне воспоминания детства, когда мы, спрятавшись в каком-то укромном месте, «курили» обычные соломинки, жухлую траву.

– Но вы ведь не капитан и не боцман, – продолжала настойчиво шептать моя спутница, – почему они за вас заступаются?

– У русских так принято: своих не бросаем. Мы умираем весело….

– Странные вы – русские…. Даже ваш балет мистичен и трагичен… созвучен смерти, я напишу об этом…. Но вы мне так и не сказали: кто же вы? Что делаете в Лондоне?

Вместе с её шёпотом опиумный дым пощекотал мне ухо.

– Я сотрудник полиции, детектив, сыщик.

– Неправда. Вы говорили, что служите по дипломатической линии…

– Я вам этого не говорил…..

Наши затяжки стали глубже.

– Хорошо, не говорили…. Но я… прочитала об этом… в предыдущей главе.

– Я немного работал в посольстве, нашёл «крота».

– Моль? Ты нашёл там белую mole….?

– По-нашему – крот, а по-вашему моль. Крот чёрный. А моль – не крот. Или – крот…?

– О, ты весь белый…. Crotch при дамах не говорят….

Огромная жар-птица подхватила меня и понесла над лондонскими шпилями, выстреливающими в нас, словно будущие ракеты с древним именем «Сармат». Жар-птица ловко уворачивалась от них, то тихонько посмеиваясь, то громко хохоча. Временами она обращала на меня свой огненный взор, и я узнавал глаза Мэри. Они вспыхивали русскими васильками, и мы превращались в весеннюю лужайку, усеянную красными искорками светлячков. А губы её были черны. «Накрасила гуталином», – мелькнуло в голове.

Потом пришла Игла. Большая чёрная Игла. И за ней потянулась ниточка…..

Месть самоубийцы

Острый луч яркого солнца бил прямо в лицо. Гардины огромного окна были распахнуты. «Мороз и солнце, день чудесный, – пришло на ум бессмертное, пушкинское. – Ещё ты дремлешь, друг прелестный…».

И тут я очнулся. Огляделся, медленно соображая: где я, что со мной…, кто со мной.

Явно – гостиничный номер. Я в мятых брюках и френче лежу на диване. Рывком сел.