Второй

Прежде недолюбливавший мою плаксивую часть ведьмак чуть обогнал меня по запылённой дороге, извернул голову на сильной шее, чтобы заглянуть в моё самоуверенное лицо.

Его взгляд говорил о многом. Чем ты восхищаешься, ведьмак? Ведь ты совсем меня не знаешь… Потом будет неловко… Хотя пусть будет неловко ему, а не мне. Я слышала его дыхание, биение сердца, знала, что он прокручивает в голове формулы приятного знакомства, отметая одну за другой, хочет снять очки, чтобы впитать мой образ, сохранить в своей копилке впечатлений.

– Ты прекрасна, – сказал он наконец своим звучным голосом, от басовитых металлических обертонов которого люди нередко вздрагивали, будто рядом разряжалась руладой медная труба.

Я посмотрела ему в глаза и вежливо улыбнулась, ничего не сказав и не сбавляя шаг.

– Я – Жако. Как тебя зовут?

Я продолжала идти, невозмутимо ступая босыми ногами на горячий асфальт, щедро припорошенный стеклянной крошкой и прочим мелким мусором. Я не собиралась разговаривать.

– Хорошо, не говори. Знаешь, я волшебник, я угадаю.

Я изобразила недоверчивую улыбку, думая «врёшь, ведьмак, никакой ты не волшебник», и, прежде чем он успел продолжить, потянула на себя калитку трёхэтажного коттеджа, исчезая в тени виноградной арки.

Он не торопился уходить, растерянно глядя в темноту за широкими листами.

Я не стала ждать продолжения, мне нужно было сделать за Жако его работу, поэтому в следующее мгновение я уже была в полутора сотнях метров от трёхэтажного коттеджа и в семнадцати от поверхности земли. Под ней. В правой руке, зарастая каменной оболочкой, лежало то, что Жако искал.

Забавно, «волшебник» даже не подозревал, что ему нужна именно эта вещь.

Изображать обратную дорогу не было желания.

Я просто положила каменный шарик в подготовленную коробочку и села за ноутбук в своей комнате. Нужно было написать письмо.

Первый залпом проглотил чашечку наикрепчайшего кофе и скривившись посмотрел на густой слой кашицы на дне. Напиток был чёрный как кровь земли и оттого горький как хина. Тимур подозвал к себе Жако.

Лицо ведьмака тоже кривилось. Утро не предвещало ничего хорошего.