Сто шагов, чтобы простить

Казалось бы, уже не осталось никакой влаги в организме за прошедшие полтора месяца, но соленая жидкость все льется и льется, не прекращая.

Стараюсь не думать. Не вспоминать. Отрубаю вместе с мясом все, что с ним связано. Но одно единственное слово закручивает нутро в такой водоворот, что сломаться хочется. Жжет разряженной кровью по венам, закорачивая организм только на одном человеке.

Вновь распахиваю веки и смотрю на бульон, оставленный мамой на прикроватной тумбе. С трудом протягиваю руку, разминая задеревенелые мышцы, и хватаю тяжёлый металл.

Ложка. Две. Три.

Как по щелчку, желудок скручивает в дичайшем рвотном позыве. Не могу даже подняться с кровати – рвет в рядом стоящий таз. Вода и желчь выходят наружу, бросая в пот и дрожь. Вытираю трясущимися руками лицо и откидываюсь на подушки, замечая маму в дверном проёме.

– Хватит. Едем в больницу, Диана. Соберёшься сама или тебе помочь?

Тон, не терпящий возражений. Устало качаю головой, поднимаясь с кровати. Джинсы, футболка, толстовка.

Смотрю на себя в зеркало и ничего не испытываю, хотя от прежней Дианы в отражении мало что осталось: бледный скелет с впалыми глазницами и скулами. Когда-то длинные светлые локоны напоминают паклю. Взгляд отсутствующий, а глаза мертвые. Такие же, как и я.

С трудом преодолеваю лестницу, у которой ждёт отец. Под руку выводит меня из дома, аккуратно усаживает в машину, одаривая тревожным взглядом. Мама молча садится рядом, автомобиль трогается.

Жизнь в нашей семье кардинально поменялась за столь непродолжительное время.

Из атмосферы уюта и веселья жесточайшим регрессом откинуло в уныние и безысходность. Теперь никто не смеётся. И всему виной снова я.

Все делаем в тишине. Пока едем, пока паркуемся у больницы, пока заходим внутрь. Там наше неуютное молчание прерывает характерный для подобных заведений гул, но мне все равно. Желудок крутит и сжимает, вырабатывая горький привкус во рту, заставляя сглатывать слюну, чтобы снова не вырвать.

Устраиваемся у двери палаты, которую указали маме на стойке регистрации.

Отец оставил нас вдвоем.

– Завтра приедет доктор Монтгомери.

– Наш сеанс только в понедельник, – монотонно отвечаю, глядя в одну точку, – в этом нет необходимости.

– А мне, кажется, есть. У тебя ухудшения, – очень осторожно, но, тем не менее, настойчиво, говорит мама. – Я думаю, что нужен внеплановый сеанс.

Резко поворачиваюсь, встречаясь с ее глазами, полными боли и отчаяния.

– Я люблю тебя.