Путь кочевника

Сербик напустился на него, прогнал, показал кулак – будто помахал наконечником кувалды – и пошел дальше, ведя за собой Кана.

Ноша казалась неповоротливой, громоздкой. Она то и дело цепляла кого-нибудь в толпе, люди вскрикивали, оборачивались, сердито смотрели вслед. Постройки оседлых постепенно переползали на дно лабиринта. Они были приземистыми, криво сколоченными, словно хотели походить на своих хозяев.

Наконец, они дошли до перекрестка, где сходились все семь дорог. Здесь народу было больше всего. Беззубые старухи, молодые, но давно утратившие последние крохи привлекательности, девушки, грязные парни (явно с окраин), все они выложили на грубо связанные веревками, немытые и почерневшие лавки свои пожитки.

У кого-то мухи топтали тушки птиц, у других пылились шкурки животных, у третьих были набросаны какие-то овощи. Но толпа их почти полностью игнорировала. По центру перекрестка, образующего круглую, просторную площадь, на самой видной его части, составили несколько столов вокруг бревна, вертикально вкопанного в землю. К нему, стоя ногами на одном из столов, был привязан истощенный молодой человек. Как не присматривался Кан, но физических изъянов у него найти не мог. Проходившие мимо поселенцы бросали в него огрызки яблок, плевали ему под ноги.

Кан остановился.

Ему было неприятно видеть мучения этого человека, но он понимал, что, вероятно, его привязали к столбу не просто так. Вероятно, он совершил преступление, за которое теперь и расплачивается. Но почему-то, Кану все равно стало его жалко.

– Что он сделал?

– Кто? Этот заморыш, что ли? – Сербик искал кого-то взглядом в толпе, а потому не заметил, куда смотрит странник. – Да почитай, много чего. Задумал неладное против нашей власти.

– Что именно?

Сербик удивленно посмотрел на Кана.

– А тебе не все равно?

Кан ответил ему взглядом, от которого что-то внутри Сербика сдвинулось, некий внутренний противовес. Он отвел глаза.

– Решил, видишь ли, что не нравится ему жить на окраине, что хочет он перебраться поближе к нашему брату.

Тут его мыслелов и застукал.

– Кто?

– Да юродивый, которого наш главный при себе держит, – Сербик опасливо огляделся и заговорил тише. – Если ты чего не то думаешь, он это услышит, и тебя к столбу ставят. А там уж как пойдет. Может и простят, а может, как этого, казнят.

– Он что, просто подумал о ком-то плохо? – внутри у Кана стало пусто, прохладно, словно в доме, в котором много лет никто не жил. – Ничего не украл. Никого не убил.