Призрак заброшенного дома

По пути встретил сторожа колхозной заправки Волнухина с вздувшейся щекой, повязанной жениным красным платком, остановился:

– С какого фронта топаешь, Митрич?

– С дежурства. Вторые сутки зубами мучаюсь. Флюс.

– Флюс – пустяковое дело, переболится.

Со сторожем Волнухиным у Тараса были непростые отношения. Иногда ему казалось, что злее человека, чем Андрей Дмитрич, трудно отыскать на белом свете. Иногда Волнухи производил такое сердечное впечатление, что хотелось общаться с ним, не расставаясь..

– А все ли у тебя ладно?

– Всё в порядке, – ответил Тарас, поднимая коромысло на плечо.

– А чего не спится?

– Старуха не даёт.

– Понятно. По воду значит? – Волнухин выплюнул недокуренную папиросу, наступил на неё носком сапога, взглянул исподлобья, поморщился от неуёмной боли.

– Слыхал сегодня?

– Чего слыхал? – насторожился Тарас. – Может беда какая?

– Беда тут известная, – ответил сторож. – Кто-то ночью в дом залез, а там как затрубит.

– А ты как узнал? С того берега-то?

Ничего не ответив, Волнухин повернулся к заброшенному дому и поманил за собой Согрина.

Тот взволновался:

– Сейчас пойдем? Или погодим?

Шагая за спиной Волнухина, Тарас спросил:

– Так ты все дружка своего караулишь? И днем, стало быть, и ночью.

– А как же, – ответил сторож. – Приходится вроде как в прятки с ним играть. Однако он увертливее оказался, чем я полагал.

– А пойдем, поищем этого твоего крестничка, хоть весь дом перевернем, – предложил Тарас. – Нам-то с тобой все равно времени не занимать, а если изловим этого гада, будет что людям рассказать.

– Ты чегой-то такой отчаянный стал? – покосился Волнухин и покачал головой. – Странно.

– Дак ведь соседи ж. По ночам я частенько оттуда разные звуки слышу.

Наискось тропинкой пересекли огород, заросший лопухами и крапивой. У колодца Тарас оставил ведра, и вместе с задов подошли к подворью.

Когда-то здесь были овин и омет – сараи для соломы и мякины. Теперь ничего этого не было, осталась только обвалившаяся яма, заросшая чуть ли не в рост человека репейником и крапивой, да кое-где торчали замшелые столбы.

И во дворе их взору предстали явные приметы запущенности – черные проемы окон без рам, лишь одно скалилось разбитыми стеклами. Калитки не было. Над тыном чернело голое сучье засохших вишен. Все сплошь заросло густой, поколено лебедой. Дом был давно покинут, и, видать по всему, тихо умирал на ушедшем в землю щербатом фундаменте.