Страшный суд над богом и дьяволом

 – Единая, простите, «Счастливая Русская Империя»!

– Аббревиатура этого названия не вполне отражает внутреннее содержание нашей партии, – сказал Призонов.

– Вы, как всегда, правы, – поник Кони.

– Я предлагаю подобрать к слову «счастливая» подходящий синоним. Вот, к примеру, для вас, Дмитрий Анатольевич, что такое счастье?

Вице-премьер радостно улыбнулся.

– Мне, Александр Аркадьевич, – волнуясь, начал он. – Временами бывает плохо. Я очень много работаю во благо Отечества, поэтому усталость и стресс – мои постоянные спутники.

– Да, не отмоешь, – согласился Призонов. – Но, господин Свинюгин, что же такое счастье?

– Для меня – вы, и только вы! – решительно сказал Дмитрий Анатольевич.

– У кого-то есть другие определения счастья? – спросил Император.

– Как можно, Александр Аркадьевич! – раздался нестройный хор. – Вы – наше единственное счастье! Поверьте, мы – самые близкие вам люди!

– Близкие и очень недалекие.

– Посыл к народу, – снова закреативил Падловский, – Сами мол, сами! Нечего на государство надеяться! А то, подлецы, каждый день жрать хотят, и почему-то думают, что мы им должны еду обеспечивать!

– Еды для них опять нет, нужны еще ресурсы, – вздохнул Призонов. – Так много, чтобы наконец-то хватило на всех!

– На нашей планете столько никогда не будет, – загрустил Миноров.

– Но на других найдутся! – воскликнул Пастухов.

– Поясните, Николай Платонович, – заинтересовался Император.

– Помните, Александр Аркадьевич, вы просили меня разыскать всех живых родственников Надежды Либертовой, покойной жены вашего брата?

– Не помню! – отрезал Призонов. – И не хочу помнить! Я не заказывал чучел! Какая еще Надежда? Я женатый мужчина, я не знаю никакой Надежды!

– Махаллат Асмодеевна восхитительная супруга! – поддакнул Загрызлов, грозно смотря на Пастухова.

– Я и без вас знаю, – хмуро сказал Император.

– Скажите пожалуйста, вы знаете, где сейчас Асмодей Адамович? – мечтательно спросил Свинюгин.

– Если скучаете по нему, я устрою вам встречу в кратчайшие сроки, – сурово сказал Гонялов.

– Я не в этом смысле, Иван Денисович, – поперхнулся Дмитрий Анатольевич. – Просто я помню Асмодея Адамовича еще с детства.