Страшный суд над богом и дьяволом

 – Почему вы считаете удобства позорными? В Европе немного другая точка зрения…

– Он считает, что позор – это когда драка, а я мимо, – сказал Роман. – Он думает, что даже если я одинаково равнодушен к обоим драчунам, то гражданский долг мне велит.

– Вот именно! – пафосно сказал Максим. – А если не любишь обоих – принимай сторону слабейшего!

– И когда слабейший станет сильнейшим – перебегай обратно, – добавил Роман. – Не любишь бегать – бей, и наоборот. А если я не люблю и бегать и бить?

– На таком молчаливом неучастии держится фашистский режим Лилипутина! – воскликнул Максим.

– Я-то думал, что он держится на говорливом участии, – отпил коньяка Монтеков. – Ты вот, например, еще на пятом курсе на меня в деканат писал, что я иронично про Бориса-освободителя говорю. Вот ты и пресек идеологического противника! А которые, значит, анонимок не писали – из-за этих Лилипутин и фашиствует…

– Да, я не всегда принимаю сторону слабого, – воинственно нахмурился Максим.

– Россия у нас сейчас кто? – переспросил Монтеков.

– Призонов, конечно!

– О, да. Очень ослабевший мужчина. А если сил наберется?

– Надо же за что-то умереть, – севшим голосом сказал Максим. – Из двух лжецов я выберу наиболее правдивого!

– А жить ты не хочешь, ибо жизни без свободы нет. Максик, тебе просто нравится бороться, и ты боишься одиночества. Я не люблю борьбу и обожаю одиночество. И из-за этого записывать меня во враги родины нелепо.

– Вне родины, вне времени, вне людей, – хмыкнул Максим. – Так не бывает.

– Так трудно, но легко. И возможно.

– Товарищи, кто в Лувр не обилеченый? – визгливо вскрикнула дама, окруженная группой русских.

– Я! – пулей подскочил в кресле Максим. – Я не обилеченый!

Облив Романа и Рене презрением и пивом, он устремился к коллективу.

– Что он хотел? – спросил Рене, вытирая рубашку.

– Поесть и покритиковать, – Монтеков закусил коньячок козьим сыром и достиг седьмой степени самосозерцания по капитану Шотоверу.

– Как-то суетливо, – недовольно сказал Рене.

– Не суетятся лишь те, кто салом заплыл, – с гротескным пафосом сказал Роман.

– Так ты же худой, – не понял Рене.

– Я мудрый, – объяснил Монтеков.

– А-а, – вновь не понял Рене.

Роман мог бы рассказать Рене о том, как пятнадцатилетним подростком он героически вытащил коляску с младенцем из пожара.