Марш обреченных

За те десять, почти одиннадцать лет, которые мы работаем вместе, мне частенько доводилось видеть его в деле.

Так вот, этот незаурядный человек, развалившись на моем диване, царственным жестом воздел вверх руку, сжимающую дистанционку и включил покадровый режим. На экране человек, облаченный в лесной расцветки камуфляж и маску по моде, заимствованной у грабителей банков, медленно-медленно перелетел через полутораметровый каменный забор, также медленно откатился в сторону и открыл огонь из автомата в сторону «вероятного противника».

– Валера, я прошу тебя, выключи! Надоело! Сколько можно!

– Столько, сколько нужно! – размеренно-рекламным голосом отвечал мой друг не отрывая взгляда от экрана. – Не будь занудой. Посмотри, как ты тут хорош. Никакого ж Рэмбо не надо.

К стрелку на экране присоединились ещё два, но на всех противников патронов видимо не хватило и дело дошло до рукопашной. Вскочив на ноги, троица принялась с энтузиазмом исполнять воинские пляски ровным слоем раскладывая противника, снаряженного для удобства съемок в серо-белые одеяния а ля ОМОН, направо и налево.

Судя по глумливой ухмылке на лице майора Пластуна, увиденное явно забавляло его. Я пожал плечами и пошел на кухню ставить чайник.

Чайник был хороший, как выражался Валера, «вражеский». Кипел за три минуты. Впрочем, это самое «вражеское» безраздельно господствовало на кухне, позволяя человеку вот уже шесть лет вновь по праву носящему титул холостяка, не сдохнуть и не искать сомнительного утешения разбушевавшихся желудочных страстей в коварных услугах общепита.

Бульканье и последовавший за ним щелчок свидетельствовали о том, что кипяток готов к высокому таинству заваривания чая. Чтобы там ни говорили, но использование в этих целях одноразовых пакетиков – «утопленников» – это первобытная дикость и профанация процесса.

– Тебе какой? – крикнул я в комнату, где все ещё продолжались перипетии шоу для настоящих мужчин.

– Дилмах. «Эрл Грей» – четко, по-военному отрапортовал мой друг. – Если конечно, со вчера что-то осталось, – немного подумав, добавил он.

Слава Богу, кое-что ещё осталось. Вчера вечером, точнее уже ночью, Валерка безо всякого предупреждения, что, впрочем, было у него в норме, завалился ко мне, одолеваемый неудержимой мировой скорбью. Всю ночь, почти до самого утра мы сидели на кухне и по лучшей московской традиции гоняли чаи, ругали правительство и пускали в потолок кольца табачного дыма.

Радоваться действительно было нечему.