Когда наступит вчера

 – Ты, чисто, как? Это в натуре я, Злой Бодун. Слышишь меня?

– Фляга, – одними губами прошептала внучка деда Пихто.

– Клин, слышь, она какую-то флягу спрашивает.

– О чем вы там переговариваетесь? – недовольно кинул боевой маг, налегке поднимавшийся впереди нас по винтовой лестнице.

– Да тут девка пить спрашивает, – поспешил ответить я и добавил, но уже значительно тише: – Что за фляга?

– Клин, а я, чисто, почем знаю?

– Молоко из одуванчиков, – делая над собою немалое усилие, пробормотал стременной.

Ну да, конечно, теперь все стало на свои места. Еще утром Делли говорила, что нейтрализовать действие болиголова может молоко, добытое из цветов одуванчика. То самое, которое образуется на сломе зеленого стебля майской порой. Интересно, сколько же цветов нужно изломать, чтобы набрать целую флягу этого белесого сока?

Я остановился и начал старательно ощупывать кушак, опоясывающий крепкий стан гридня. Сплетенный из бересты флакон, который мне удалось там обнаружить, язык не поворачивался назвать флягой, но, судя по виду жидкости, в ней находившейся, мои поиски увенчались успехом.

– Ну! Куда вы там подевались? – раздался сверху недовольный окрик Фуцика. – Ишь, увальни неживые!

– Так тяжело ж поди тащить! – жалобно посетовал я, передавая противоядие Вадиму.

– Давайте-давайте! Нечего баклуши бить! – радуясь случаю покомандовать, прокричал маг-недоучка. – Не то сейчас враз в земляных червей превращу!

– Помилосердствуйте! – истошно взвыл я, с умилением глядя, как Вадюня подносит к губам девушки заветную флягу.

– Давай, Ориша, пей! Выздоравливай скорей.

– Идем-идем, – поспешил я успокоить «грозного чародея», заждавшегося нас в конечной точке маршрута следования. – Эк у вас тут темно! И ступеней-то не разглядеть.

– Превращу! – еще раз пообещал войсковой колдун.

Пожалуй, как следовало из собственных признаний Фуцика, превратить человека во что бы то ни было ему не по силам. Но ведь в данный момент я числился темным селянином, а не одинцом-следознавцем. А стало быть, подобная осведомленность была мне совсем не к лицу. Потому, убедившись, что взгляд Оринки принимает осмысленное выражение, я удовлетворенно кивнул и запричитал, старательно изображая ужас.