Фехтмейстер

– Слушаюсь, господин полковник! – с видом бравого служаки отчеканил казак, а затем насмешливо бросил через плечо: – Васек, береги мотор, шоб его местная шантрапа на грузила не разнесла!

Бородатый швейцар в черной бархатной тужурке, отделанной серебряным галуном, предупредительно распахнул двери, кланяясь с предельно доступной для его спины почтительностью.

– Добрый вечер, ваше высокоблагородие! – елейным голосом выговорил он, мельком поглядывая за спину Лунева. – С назначеньицем вас!

– Здорово, Прохор! – Лунев мельком кинул взгляд туда, куда смотрел швейцар.

На дверце автомобиля красовался внушительных размеров двуглавый орел под императорской короной.

«Мотор-то из царского гаража! – про себя отметил Лунев. – То-то Прохор суетится!»

Домашние уже давно смирились с грустным фактом, что даже в те редкие часы, когда глава семейства дома, он все равно на работе. Впрочем, правду сказать, уже много лет сие обстоятельство мало беспокоило супругу Платона Аристарховича.

Шестнадцать лет назад выйдя замуж за подающего надежды выпускника Академии Генерального штаба, вчерашняя гимназистка очень скоро поняла, что жизнь не удалась, светских раутов не предвидится и бывать в столице придется урывками.

Благоверный, едва грянула война с японцами, умчался бог весть куда, в Забайкалье, хотя мог остаться здесь, при Генеральном штабе. Затем он мотался по Европе, как гончий пес за добычей, и не добыл там ничего, кроме ордена и первой седины на висках. Потом, повздорив с начальством, и вовсе уехал на Кавказ, обрекши себя на добровольную ссылку.

Следовать за мужем в страну диких увешанных оружием бородатых разбойников молодая дама отказалась наотрез. С тех пор она жила в квартире на Садовой, запоем читая романы, по воскресеньям занимаясь столоверчением и воспитывая четырнадцатилетнего сына – кадета. Большую часть жалованья Лунев присылал ей, оставляя себе не более, чем нужно было для мало-мальски сносного быта. Правда, в те считанные разы, когда он приезжал в столицу, встречи в семейном кругу были тоскливы, как напев муэдзина.

Говорить было не о чем, да и незачем. Все было тихо и благопристойно, словно на уроке закона божьего.

Осведомившись, желает ли Платон Аристархович ужинать, или же чаю, супруга тихо затворила дверь кабинета, оставляя офицеров наедине. Привезенный сотником пакет был аккуратно вскрыт. Лунев быстро пробежал глазами четкие ровные строки, выведенные каллиграфическим почерком.