Низвергая сильных и вознося смиренных. Kyrie Eleison

Справедливый правитель, ревностный христианин, щедрый меценат Церкви, такой же щедрый, как и ваш батюшка, покойный граф Адальберт. Как могло случиться, что вы сейчас стали тюремщиком преемника Князя Апостолов и совершаете преступление, возможно, тягчайшее из существующих в мире?

Мароция с тревогой взглянула мужа.

– Интересам вашего феода ни сейчас, ни ранее с моей стороны ничто не угрожало. Да, император Беренгарий заточил вашу мать, графиню Берту, в тюрьму…

– С вашей подачи, – вставила Мароция.

– И с вашей, моя милая. Но тем не менее вы остались графом Тосканским, а сейчас вам за ваши права ровным счётом нечего опасаться. Отчего же вы обнажили свой меч против короля, своего сводного брата, и викария Иисуса Христа?

– Я защищаю права и честь своей супруги, – ответил не слишком уверенно Гвидо.

Папа театрально округлил глаза.

– «Права и честь»? Права и честь, Кирие Элейсон!

– Права и честь, – повторил Гвидо.

– Ну что же, – протянул папа и с этими словами осушил третий кубок, – начну по очереди. С прав. Под попранными правами вы, конечно, подразумеваете лишение прав Мароции и её сына на герцогство Сполето?

– Именно так, – ответил Гвидо.

– Говорю вам сейчас и в словах своих готов присягнуть на Святом Распятии, что ваша супруга и её сын не имеют никаких прав на титул герцога и герцогини великого Сполето!

Лицо Мароции приняло страшное выражение.

– Начну с того, что ваша супруга, будучи пятнадцати лет от роду, вошла в непозволительную связь с… папой Сергием…

– Что? – воскликнул Гвидо.

– Да-да, тем самым Сергием, судившим в своё время Формоза. Сей папа был очень падок до юных дев. Его понтификат стал серьёзным ударом по авторитету Святой Церкви.

– И об этом судите вы? – крикнула Мароция.

– Не горячитесь, моя милая. До себя самого я ещё доберусь. Так вот, ваша жена понесла от старого папы, и чтобы скрыть свой позор, она, вместе со своей матерью, да смилостивятся над ней Небеса, обманом заставила взять себя в жёны герцога Альбериха. Тот уже несколько лет был проклят герцогиней Агельтрудой, и проклятие той заключалось в лишении герцога его мужской силы.