Продолжение легенды

Ретт, конечно, понимал, что поступил неучтиво, но ему просто необходимо было побыть одному, чтобы прийти в себя, настолько его сбили с толку неожиданные перемены в доме, гости, слухи…

Утром хозяин попросил Порка проводить его через старую кухню, принадлежащую отелю, к мистеру Телфорду. Тот расположился в бывшей спальне Скарлетт и хотел показать хозяину проведенные преобразования, но Ретт, дойдя до порога своей бывшей комнаты, остановился, находиться здесь ему было невыносимо.

– Я уже никогда не смогу бывать в этой комнате.

Так что, если у вас нет предубеждений, занимайте её под свой кабинет, а детскую оставьте, как есть.

Там будто сохранились голоса детей, приятные воспоминания о них обступили его, слились со вчерашними играми.

– Правильно она сделала, что сдала дом, – одобрил Ретт действия жены, – значит ей тоже тяжело, только в отличие от меня ехать некуда.

Они вместе позавтракали с англичанином, почти не разговаривая. Мистер Уильям понимал, что хозяину дома сейчас не до любезностей, он собирался съездить на кладбище.

День выдался пасмурный, так же было и на душе. Смотритель вызвался проводить его, сразу определив, что джентльмен пришел впервые.

– Вот, как всё обернулось, мисс Мелли, вы мечтали о дочке, и теперь она у вас есть. Никому я не смог бы доверить свое дитя, только вам, – думал Батлер, стоя перед их ухоженными могилками.

Он подошел ближе, зажег свечу в лампадке, положил цветы рядом с маленькой елочкой, наряженной детскими игрушками.

Кто-то позаботился о его девочке.

– Вы часто здесь бываете? – спросил Ретт пожилую негритянку, сидевшую на скамеечке невдалеке.

– Почитай, каждый день, масса.

– Может, знаете, кто следит за этими могилками?

– Много народу приходит, но чаще других мама этой девочки, когда одна, а то вот с мальчиками была, они елочку поставили. Мэм приходится сестрой миссис Уилкс. Тяжело ей было потерять сразу двоих, по себе знаю.

Батлер дал бедной женщине серебряную монетку и не спеша отправился восвояси, думая о жене.

Он до сих пор считал, что ей все нипочем, что у неё нет сердца, что она равнодушна к своим детям. Между тем Скарлетт, ни на кого не полагаясь, в одиночестве несла свою скорбь, в то время, как он, неравнодушный и любящий, уехал, оставив на ее попечение и детей, и эти могилы. А ведь клялся на кресте: и в радости, и в горе…

Вечером он опять не вышел к ужину: не хотелось никого видеть, разговаривать, быть любезным.