Три сестры и Васька

Это когда эдакий же тючок спас его от верной гибели. Вытянулся белой беспомощной кишкой и завился основной парашют, а у Ивана вышибло из памяти, что надо делать. Вспомнил, дёрнул за кольцо. Запасной раскрылся. На нём и приземлился Иван. А ведь на краю гибели был.

На гражданке мечтал Иван о сыне, а жёнушка Анфиса Семёновна наладилась таскать ему девок. Одна за другой три дочери родились: Танька, Жанка и Светланка.

– Бухгалтер, дак высчитай, чтоб парень родился, – требовал в подпитии Иван, а как тут высчитаешь? Это ведь не в ведомости цифры перегонять.

Анфиса, винившая себя в девчачьем однообразии, даже ездила тайком в церковь соседнего села Порелье и в город Орлец, чтобы свечку поставить и вымолить у Бога парня. Однако то ли Бог не услышал, то ли не так молила его Анфиса, и четвёртый ребёнок оказался девкой. Жанка на родителей осерчала:

– Зачем вы её купили. Орёт и орёт. Выбросьте её в окошко.

А Танька и Светка – старшие, понимали, что выбрасывать поздно, надо имя орущему существу дать. Настояли, чтоб очередную сестру назвали Василисой, потому что по всем сказкам, какие они слыхали и видели по телику, оказывались Василисы Прекрасными да Премудрыми.

Иван поначалу осерчал на жену:

– Опять посудина с дыркой, – то есть девка.

– Не посудина, а Василиса, – поправила его Татьяна.

Татьяна была самой старшей и самой авторитетной дочерью, потому что ей над всеми сёстрами пришлось нянчиться. Видимо, поэтому навсегда осталось у неё этакое командно-покровительственное отношение к ним.

– Пускай Василиса, – неохотно согласился Иван. – Я её Васькой стану кликать. Парня она мне заменит, – и, склонившись над кроваткой, поцокал языком.

Василиса отозвалась, загулькала, улыбнулась беззубым ротиком. Видно, сходу поняла, что отец – самый любящий её человек. Иван ус покрутил: знай наших!

Детский сад тогда в Коромысловщине только строили, и чтобы не искать няньку на стороне, спровадили трёхлетнюю Василису в Зачернушку. У бабки Лукерьи корова удоистая – молока залейся, времени свободного вдосталь.

Оторвали бабку Лукерью, по-деревенски Лушу, от её ткацкого станка, на котором набирала она весёлые радужные дорожки из разорванной на полосы всякой негодной одежины, вроде старых, давно вышедших из моды платьев, сарафанов и кофт. А в половике они играли цветами, веселили глаз.