Маракуда

Три индейских мальчика и две девочки, один взрослый и один очень дремучий дед – такой дряхлый, что в реку его занесли на руках. И тогда я поплыл к ним. Ведь это была моя река. И я в ней был хозяином.

– Ты решил их съесть? – спросил Маракуда.

– Не перебивай, а то забуду главное. Я шел на всех парах, рассекая гладь большой реки, словно военный крейсер, готовый к бою. Что мне, молодому красавцу с острыми кинжалами вместо зубов, стоило их всех убить? Да ничего. Они стояли на мелководье и кричали от страха.

Тогда тот, кого я звал Шептуном, сказал им: «Не бойтесь! Отец ваш Небесный, ваш крёстный, Он защитит вас от этой твари».

– Так и сказал? – Онка ударил хвостом, изображая ярость. – За одно такое слово я бы разорвал их всех в клочья.

– Я думал так же, – Акута усмехнулся, понимая наивность и горячность молодого ягуара. Окинул взглядом берег и продолжил: – Но Шептун был велик. Он призвал на мою голову кару небесную – и она явилась в виде молнии, которая ударила меня в лоб, вспышка света, что была ярче солнца, чуть не выжгла мне глаза, а гром добил меня, погружая на дно мутной реки.

Когда я всплыл, на мелководье никого не было, я остался один. Шёл мелкий дождь. С дождём пришло откровение. «Крёстный» значит «защитник», а «крестник» – «тот, кого защищают».

– Значит, ты мой защитник?

– Выходит, что так.

– Здорово!

Мать Анаконда

С заходом солнца в джунгли пришла вечерняя прохлада.

Мать Камуди чувствовала себя огромной прожаренной колбасой, которой требовались еда и речная прохлада.

Она не отходила от кладки пятый день, ожидая, когда из яиц вылупятся маленькие анаконды.

Обычно камуди рожали[43 - Анаконды живородящие, но в некоторых случаях, особенно если было засушливое лето, могут откладывать яйца.] детенышей прямо в воде, но этот год выдался неудачным для родов и пришлось отложить яйца на берегу в песке. «Еще день-два – и весь берег будет усыпан моими детенышами, маленькими шевелящимися змейками, которые через месяц достигнут полутораметрового размера, а через полгода – трех-четырех метров в длину», – мечтательно закатила глаза мать Камуди, чувствуя, что еще немного – и она превратится в жаркое.

В животе сосало, и голод заставил её оставить кладку.

«Всего на полчаса, – подумала она, сползая в реку, – подкреплюсь, остыну и сразу назад».

Река остудила обожжённое солнцем тело, и мать Камуди почувствовала верх блаженства. Возвращаться не хотелось.