Семьдесят два градуса ниже нуля

Ответь прямо: я у тебя один или…

– Мы договорились об этом друг друга не спрашивать.

– Тогда другой вопрос, полегче: ты видишь перспективу в наших отношениях?

– Еще не знаю.

– Что ж… Понимаешь, Леля, за время, что мы с тобой не виделись, я многое передумал… Мне было трудно без тебя и Зайки и будет трудно, но сейчас я уйду и больше не вернусь. На этот раз твердо, Леля, не вернусь! Поэтому все-таки ответь.

Леля закурила.

– Я подумаю.

– Через неделю я буду далеко.

– Обещаю: если выйду замуж, только за тебя.

– Для меня этого мало.

– А для меня – слишком много.

Оставшееся до ухода в море время они не расставались, и Алексей простился с Лелей, почти уверенный в том, что прощается с будущей женой. Он убедил себя, что нельзя требовать от нее слишком многого, ей необходимо время, чтобы снова решиться на столь ответственный, однажды уже неудачно сделанный ею шаг. Ведь не враг она, в конце концов, самой себе и своей дочери, красота и молодость проходят быстро, оглянуться не успеет – а вокруг пустота.

И вот уже полтора месяца от Лели нет радиограммы. На его четыре – ни одной ответной!

Когда Борис выходил на связь с Мирным, Алексей думать ни о чем не мог: замирал в ожидании, что вот-вот радист обернется, подмигнет и начнет вылавливать из эфира Лелины точки-тире. Но за последнее время Борис кое-что понял и уже не подмигивал, потому что радиограммы доктору шли сплошь от родителей, друзей, сослуживцев – и только.

За час до подъема Алексей встал по звонку, растопил печку и поставил на спиртовку стерилизатор.

Присел у капельницы, смотрел на раскаленный таганок, на падающие и мгновенно вспыхивающие капли и думал, поглаживая густую черную бороду.

И в который раз пришел к выводу, что всему виной его податливая, никчемная воля. Будь он настоящим мужчиной, не допустил бы двух этих ошибок – с Лелей и батей. Не имеет права мужчина становиться игрушкой в руках женщины! Если она любовь свою дарит, как гривенник нищему, – отвергай ее, не бери! Ладно, Леля – его личное дело, сам принимал милостыню – самому теперь и расплачиваться.

Но Гаврилов… Зачем выпустил его из Мирного? Ведь знал, точно знал, и кардиограммы подтверждали, что никак нельзя было бате идти в поход. Нажал батя, заставил написать: «Здоров»… Ну, закрыли бы на год станцию Восток – мир бы перевернулся?

И вот результат: не жизнь, а сплошные вопросительные знаки. Из-за него самого, ставшего тряпкой мужчины и врача, поступившегося своей профессиональной совестью.