Семьдесят два градуса ниже нуля

Не так страшна трещина в металле, как трещина в этой самой надежде.

Бывает в жизни, когда незнание спасительно. Слово не только лечит, оно и убивает.

Определение позиции

Тихо было в «Харьковчанке». Экипаж ушел завтракать, Гаврилов похрапывал, разметавшись на полке в одном белье. Чтобы не мешать бате, Валера отодвинулся к самому краю и молча смотрел, как Алексей пересчитывает ампулы в аптечке.

Под утро у Валеры началось удушье, и он проснулся в холодном поту. Голова раскалывалась от боли, грудь сжимало, горло саднило, будто по нему прошлись рашпилем.

За весь поход не было так плохо. Откашлялся, наглотался таблеток и теперь лежал, обложенный горчичниками. Хронический бронхит, определил Алексей, а может, затронуты и верхушки легких. Все, отработался, из «Харьковчанки» больше не выйдешь до самого Мирного…

Спорить Валера не стал. Пока есть кому его заменить, нужно попробовать отлежаться в тепле. А насчет «больше не выйдешь» – это еще посмотрим. Бате работать нельзя, Никитину работать нельзя, а Сомову можно? Не сегодня завтра и Васю рядом уложишь.

А что Тошка светится, как восковой, и Давида без ветра шатает, не видишь? Видишь, дорогой друг. Всякое может случиться; не будем загадывать, кому суждено довести поезд.

Валера с острой жалостью подумал о том, что и у самого Алексея один нос на лице остался. Эх, Леша, Леша, напрасно запаял ты свою душу в консервную банку!..

– Было что от Лели? – все-таки решил спросить.

– Нет. Как, прогрело?

– Жжет, но терпеть можно.

– Тогда терпи.

Зря спросил! Не так надо было начинать, отвыкли друг от друга.

– Я по тебе соскучился, – сказал Валера.

– И я тоже.

– С Востока за сорок дней не поговорили.

– За сорок два, – уточнил Алексей. – А мыслей у тебя много накопилось?

– Если пошуровать, две-три найдется.

– Тогда ты Эйнштейн по сравнению со мной. У меня одна: как бы поскорее добраться до центра цивилизации – обсерватории Мирный.

– Боишься не довезти?

– Тебя довезу.

– Не обо мне речь.

– Ночью батю снова прихватило.

– Поня-атно…

– Как и вчера. Давление двести двадцать на сто десять.

– Леша!

– Я не волшебник, учился только на волшебника, – усмехнулся Алексей. – У меня нет кислорода, нет кардиографа, нет отдельной противошоковой палаты, ничего нет! Если бы не полторы сотни ампул в аптечке, я был бы вам полезен не больше, чем чучело пингвина.

– Не самоуничижайся, ты многое делаешь.

– Тысячную долю того, что хотел бы.

– Ты очень изменился.