Житиé Святого Валентина

Предупреждённый рабом-номенклатором[6 - Раб-номенклатор – раб, основной обязанностью которого было отслеживать процедурные моменты приёма гостей: когда подавать воду для мытья рук, полотенца, пищу, напитки и т. п.], в триклинии его уже ждал хозяин. Это был среднего роста мужчина лет сорока пяти, с волосами, стрижеными «ёжиком», с пытливыми, табачного цвета глазами, твёрдым подбородком и прямым, тонким носом.

– Я рад снова приветствовать тебя в своём доме, Пронтоний, – обратился хозяин к гостю и, приглашая, махнул рукой в сторону угла, где находились ложа[7 - Древние римляне принимали пищу лёжа.

– И я очень рад снова видеть тебя, Кратоний, – ответил Пронтоний, приложив обе руки к груди. – Хотя это уже далеко не тот прежний дом, который я знал когда-то. Это без всяких преувеличений – дворец, в котором можно бесконечно наслаждаться жизнью!

Кратоний улыбнулся, но его улыбка получилась какой-то неестественной.

Пронтоний, как опытный военачальник, который обязан обеспечивать слаженные действия тысяч своих солдат, за годы службы стал неплохим психологом, ибо от умения разбираться в душевном состоянии своих подчинённых в определяющей степени зависел конечный результат любого из сражений. Поэтому этот оттенок грусти заставил его заподозрить, что в жизни Кратония есть что-то, что лишает его покоя и не даёт подобно иным знатным римлянам наслаждаться роскошью и всеми преимуществами высокого положения в обществе.

Рабыни осторожно сняли с Пронтония тогу и аккуратно одели его в синтесис – очень лёгкую тунику, предназначенную специально для приёма пищи, чтобы не пачкалась парадная одежда.

Два раба внесли тазы с тёплой водой для омовения рук. Рабыни сразу же по окончанию мытья рук, подали чистые полотенца. Как только Пронтоний и Кратоний улеглись на ложах, красивые рабыни в полупрозрачных туниках внесли уже накрытые яствами столы.

Следом за рабынями вошла жена Кратония, произнесла приличествующие случаю приветствия гостю, и, пожелав им обоим благосклонности богов при приёме пищи, удалилась – присутствие женщин в триклинии в римском обществе не запрещалось, но и не приветствовалось. На её лице Пронтоний отметил сам для себя тот же оттенок грусти, который он зафиксировал в улыбке хозяина дома.