Бронекатера Сталинграда. Волга в огне

Поговорить (да и пообниматься) с ним приятно, но ютится семья в убогом тесном доме, где, кроме отца с матерью, младших братишек и сестры, доживают свой век дед с бабкой. Молодым и приткнуться негде, разве что в отдельном углу, едва не на виду у всех.

– Знаешь что, Костя, – не выдержала невеста. – Ищи-ка ты себе другую, а в твоей халупе и без меня развернуться негде.

– Ты чего, Натаха? – не понял ее жених. – Пристройку сделаем.

– Из коровьего навоза…

В этом невеста была права. Заволжье ниже Саратова – сплошная степь.

Леса мало, тем более строительного. Рубленный из сосны дом считался признаком большого достатка. В основном тесные дома лепили из самана, а камышовые и соломенные крыши трепал, разлохмачивал постоянный степной ветер.

– Подожди, Наташка. Я и деньги уже начал откладывать. В техникуме учусь, мастером стану.

– Не скоро ты им станешь, да еще в армию заберут. Мне уже девятнадцать, чего еще ждать? Скоро пальцами в спину тыкать начнут. Все ровесницы замужем, а эта, видно, совсем никудышная – никто не берет.

Если прямо сказать, то до красавицы Наташке было далеко. Обычная девчонка с конопатым, по-своему приятным лицом и рано созревшими округлыми формами. Но кроме Кости, заглядывались на нее и другие парни. Хозяйство у Наташкиного отца крепкое, сама не дура, и подержаться есть за что.

Вот так и закончилось неначавшееся сватовство. Наталья вышла замуж за сына кожзаготовителя, зажиточного, по меркам нищего поселка, мужика, имевшего просторный дом, лошадь, домашнюю скотину и построившего молодым отдельный флигель.

Теперь, встречаясь на улице, Костя старался обойти бывшую невесту стороной, а та вообще в его сторону не смотрела. Хорошо одетая, в сумке покупки – денег в новой семье хватало.

Но вскоре началась война, и все это несуразное сватовство стало казаться ерундой по сравнению с огромным несчастьем, свалившимся на всех. До конца путины военкомат рыбаков не трогал. Бригада без выходных, с утра до ночи, плавала с сетями, и каждый день увозили на пристань корзины с рыбой, переложенной льдом.

Забрали на фронт отца, двоюродных братьев, почти всех молодых парней в поселке. И как в воду канули. Молчание, редкие письма, сплошь замазанные цензурой. Что в них секретного или откровенного, понять было невозможно. Разглядывали листки на свет, пытаясь прочесть, но краска у цензоров была качественная.

К осени пошли похоронки, а больше всего сообщений «пропал без вести». Иногда складывалось так, что вообще ничего не поймешь.