Машина ужаса

Я уселся в мягкое кожаное кресло по указанию Морева и постарался снова изгнать из своего сознания всяческие душевные движения. Морев погасил свет и вышел с Юрием, плотно притворив дверь. Наступила абсолютная темнота; затем раздалось сухое щелканье – очевидно, открылись затворы, заслонявшие чувствительные стенки экранов.

Я постарался сосредоточить свои мысли на личности моего приятеля, к которому я чувствовал искреннюю приязнь и доброжелательство. И уже через пять – шесть минут правее меня, постепенно вырисовываясь во тьме синеватым сиянием, все яснее выступили огненные буквы, словно невидимая рука написала на стене слово «любовь».

Оставив это, я углубился в разрешение сложной проблемы из доледниковой эпохи северного края, над которой я много и пока безуспешно работал в последнее время. И немедленно же на моих глазах потухли буквы, мерцавшие в темноте, а прямо передо мной загорелись зеленоватым светом пять новых знаков, составивших слово «мысль».

Правда, когда я затем пытался вызвать в себе чувства гнева и сострадания, – опыт не удался.

По крайней мере я лишь с трудом мог уловить в темноте смутное мерцание, которое можно было приписать как действию экрана, так одинаково и иллюзии утомленных глаз, напряженно всматривавшихся в темноту.

Но и того, что я видел, было более, чем достаточно. Этот человек был поистине волшебником: видеть перед собой огненные буквы, отмечающие во мраке движения собственной души, – не было ли это раньше предметом только легенд и сказок?

Я сидел в кресле, невольно охваченный ощущением мощи и власти человеческого разума.

И немедленно же влево от себя я увидел во тьме новые сияющие знаки: «созерцание великого», – гласили огненные слова.

Я нажал кнопку под рукой. Снова сухой щелкающий звук, и буквы мгновенно погасли. В темноте обрисовался четырехугольник открываемой двери. Затем вспыхнул свет. Передо мной стоял Морев, вопросительно глядя серыми глубокими глазами, глазами фанатика и мыслителя.

Глава V. Мы едем в Америку

Признаюсь, что всему этому я поверил не сразу: слишком похоже было на мистификацию.

Угадывание чужих мыслей, запись движений души на автоматическом приборе, а особенно эти огненные буквы во тьме, – все это было слишком необычайно.

В сущности, теоретически продумывая все виденное, я не находил в нем ничего невозможного, но поверить сразу в его практическое осуществление в такой форме, которую можно было, так сказать, ощупать руками, – я долго не мог.