Эобара

Пётр выпутался из вороха грязных, пропитанных потом простыней, встал с кровати. Холодный ветер ударил по голым ногам.

Первым делом он направился не к окну, а к двери. Засов был опущен.

Окно же было открыто, а на паркете можно было разглядеть короткую цепочку мокрых следов, заканчивающуюся у кровати.

Надо было бежать. Надо было спасаться. Снова, в который раз за последнюю неделю, нестись куда-то, прятаться, скрываться. То есть следовать тем самым путём, который и привёл его в эти пропахшие клопами и керосином меблированные комнаты на рабочей окраине столицы.

Абсолютно нерезультативным путём, о чём свидетельствовали отпечатки ног на паркете.

Надо было бежать, но у него не было на это никаких сил.

Пётр коротко пискнул – болезненно и отчаянно, как лиса в капкане с перебитой лапой, и на негнущихся ногах приблизился к следам.

Некто в остроносых ботинках открыл запертое изнутри окно, находящееся на третьем этаже, подошёл к кровати, некоторое время простоял там, глядя на спящего, и тем же путём покинул здание, случайно или по какому-то умыслу, не затворив за собой ставню.

Пётр всхлипнул и ещё раз оглядел убогую комнату. Странно, но сводивший его с ума страх: беспричинный, жгучий, древний ужас, заставивший его бежать, не оглядываясь, из родного имения в Тулу, затем в Москву и после сюда, неожиданно затих и успокоился, словно бы самое страшное уже произошло, и можно было уже ничего не бояться.

Кто-то простоял над его телом и ушёл.

Передумал? Побрезговал?

Порыв ветра стукнул открытым окном.

Медленно, на цыпочках он подошёл к окну и, набрав воздуха, одним резким движением, сгорбившись и опёршись на подоконник, выглянул наружу.

В столицу пришли ранние заморозки и Лиговский проспект, слившийся с затейливым узором инея, выглядел чуждо и непривычно. Какой-то человек в сером матросском бушлате, стоял напротив дома и, задрав голову, смотрел на его окна.

Поймав или скорее почувствовав взгляд, незнакомец быстро отступил в тень.

Неважно. Главное Пётр увидел – на ногах человека в бушлате были простые рабочие башмаки с квадратными, не острыми носами.

Захлопнув с грохотом окно, он, покачиваясь, как пьяный, вернулся к кровати, тяжело сел и прислушался к своим ощущениям.

Страх не возвращался. Следы на паркете уже были практически не различимы – грязь, да талая вода – не более того.