Русь святая

Во втором взводе не осталось не одного здорового бойца, но они, раненные стояли на смерть. Лейтенант пробежал по всем траншеям первого и и второго взводов таща за собой гранатомёты, постоянно делая из них выстрелы, подбадривая бойцов разными репликами:

– Орелики! Давай орелики! – Или: – Господа джихадисты, бите, бите, проше пани! Куда же вы!? – И уже своим: – Не, вы реальные пацаны! Смотрите джигиты струхнули! – Подбежав к бойцу ведущему бой: – Ну ни фига себе Чувак! Ты же его убил на хрен! – В другом месте: – Гляди оттуда стреляют! Разреши я по ним из гранатомёта бахну! – И он уже опять в другом взводе: – Брателла ты что творишь!? Ему же больно! Глянь как копытами сучит! Будь снисходительный, добей душмана! – Лейтенант подбегает к раненному, сползающему на дно траншеи солдату, и подымает его: – Братан ты что!? Да ты подожди умирать-то! Давай я тебе помогу! – И Лейтенант поставил на ноги чуть живого бойца, который чудным образом сразу же открыл огонь по врагу.

Этот странный, контуженный и весь израненный лейтенант, неутомимо появлялся то слева, то справа и своей неуёмной энергией, заводил как заводные игрушки, оставшихся полуживых мальчишек, ещё совсем недавно оторванных от мам и пап.

Остановившись возле капонира, Владимирский вновь проник в броневик. Внутри что-то тлело и усилился едкий газ.

– Господи, только бы все работало! Господи, пусть я сдохну, дай нам только удержать перевал! – Взмолился Владимирский. Он попробовал, оказалось все в порядке. Зарядил боекомплект и стал целить по врагам.

– Ещё чуть, чуть и начнут закидывать гранатами. – Нажимая на гашетку подумал новоиспечённый командир роты, которой практически уже не существовало. Противник пытался залегая прятаться, но его везде настигал пушечный огонь, разрывая на куски, отрывая конечности. Перед первым взводом противник даже не смог откатится назад, будучи почти полностью истреблённым.

Владимирский неожиданно вспомнил рассказ отца Александра, о той старой, царской святой Руси.

Затем наступила парящая лёгкость в его теле. Вокруг что-то стало меняться и он увидел себя со стороны, откинувшегося на сиденье, а из его груди, как раз там где сердце, торчит десяти сантиметровый осколок.

Вся его не долгая жизнь, невероятно чётко пролетела в его сознании.