Плакса

Фокусницу тащит за мной, как собачонку на поводке, потому что мы все еще связаны между собой моим поясом. Но, в отличие от меня, женщина находится в сознании. Она поднимается на ноги, доходит до своего оружия, таща за собой мою безвольную тушку, разрезает петлю на своей шее и без малейших сомнений идет в мою сторону, примеряясь уже к моему горлу. Но тут сразу из двух соседних переулков практически одновременно выскакивают Эдвардс и Незаметный. Несостоявшаяся убийца, не дойдя до меня буквально пары шагов, бросает свой клинок в Эдварса и пускается наутек.

Думаю, Экуппа и сама не знала, что было дальше. Хотя, она наверняка видела, попал ли стилет в Эдвардса, но, что-то мне кажется, что Пройдоху не так-то просто застать врасплох, особенно, если он и так находится в состоянии боевой готовности.

Придя к такому утешительному выводу, я перестал волноваться за уже ставших мне близкими людей и мгновенно перешел к любимому мной во всех мирах и телах состоянию – легкой дремоте с мелодичным похрапываением.

Причем давил на массу я не просто так, а с вполне корыстными намерениями.

И я попробовал. Это было сродни тому сну, когда ты уже осознал, что спишь, но еще не собираешься просыпаться, а решаешь слегка поуправлять своим сновидением.

И вот я вижу себя миниатюрной девушкой, которая сидит в доме Эдвардса на деревянном полу и от скуки погружается в воспоминания своего детства.

Светлая комната с высоким потолком. Здание, определенно, каменное, окна в комнате громадные, витражные. Две молоденьких девушки и одна бойкая старушка пытаются накормить меня чем-то очень невкусным, а я плююсь, возмущаюсь и легко пускаю крупную детскую слезу. Тогда мне приносят его – громадного пушистого серого котяру! Я тяну к нему ручонки и смеюсь. И ем.

Прелестный сад. Сухонький старичок учит меня каллиграфии. Мои пальцы в чернилах и я снова плачу, на этот раз просто навзрыд.

И снова картинка меняется: я уже почти такая, как выгляжу сейчас, только с ухоженной кожей и длинными красивыми волосами. Я смотрюсь настольное зеркало, любуюсь, и слезы умиления наворачиваются у меня на глаза. В отражении мелькает самодовольная морда все того же ухоженного надменного зверюги.