Она опять мяукала

В пятьдесят пять нельзя так рассупониваться. «Старый стал, ленивый».

Через четверть часа он уже брел между деревьев. Узкая полоска саженой рощицы подходила почти к самому дому, на противоположном конце лесопосадки проходила дорога, за ней простиралось поле. А за полем вставал большой смешанный лес.

В том лесу Савичев и похоронил свою кошку. Далеко от дома, километра за три от него. Если учесть, что его дом стоял на самом краю микрорайона, то такое удаление спасало место вечного покоя Нины Риччи от любителей пикников.

Или почти спасало.

На прогулки и пробежки Савичев всегда выходил рано утром. Это объяснялось тем, что в присутствии людей он ощущал дискомфорт.

Савичев приближение живых существ чувствовал на таком расстоянии, которое позволяло ему встречи с ними избежать. С четверть века назад и чуть позже этот дар – Божий, конечно же – несколько раз спасал его от гибели. Спецназовец Савичев чуял приближение двуногих животных, готовился к встрече с ними и выходил победителем.

Спецназовцы то ли так называемой профессиональной деформации личности подвергаются, то ли в спецназ набирают исключительно пессимистов и мизантропов. Савичев в спецназе двенадцать лет прослужил. Ни в светлое будущее человечества, ни в доброе начало в людях он не верил. Даже до того, как его в спецназ перевели, не верил.

Знак, вырезанные на стволе дерева соединенные латинские N и R, он без труда нашел. Двадцать шагов от начала тропинки, ведущей в глубину леса, потом идти перпендикулярно ее направлению.

Пройти метров тридцать, чтобы увидеть еще на одном стволе соединенные литеры латиницы. Чуть дальше – сломанное дерево, крона которого уперлась в землю. Подход к дереву преграждает густой кустарник.

Раздвигая ветви кустарника, Савичев добрался до дерева. На небольшой – метр на полтора примерно – плешке даже опытный глаз сейчас не найдет невысокий плоский холмик, засыпанный преждевременно опавшей от жары листвой.

Савичев похоронил кошку в коробке из-под импортной обуви. И коробка за полтора года, похоже, не сгнила. Потому и могилка не просела.

– Привет, диверсантка, – тихо произнес Савичев, присаживаясь на корточки.

Риччи отличалась вспышками необъяснимой ярости, вдруг ни с того, ни с сего начинала царапаться и кусаться. Вроде бы объяснялось это «полудикой» породой – не совсем чистая «ангора».