Казачья Молодость

– А мне Яков сказал…

– Думать и следовать своей дорогой, значит, следовать за своей мечтой, – думая о чем-то своем и пропуская слова дочери, проговорила мать. – Мечта это все одно, что дерево. Оно цветет ярко весною, как человек расцветает в пору юности. Но если на этом дереве осенью нет плодов – был, выходит, пустоцвет. Так и к осени в вашей жизни – должен появиться плод трудов всей вашей жизни. Иначе вы прожили впустую, не оставив на земле свой след. Иначе жизнь ваша окажется бесплодной…

*

В тревожные дни после разгона кружка, я испытывал потрясение от все еще проходящих разборов, допросов кружковцев.

И каждый из них ждал своей судьбы.

Но именно в эти дни я сблизился с Ниной. Она знала от матери, что моя судьба повисла на волоске. Я, кажется, никогда не видел Нину такой милой от ее доброй улыбки и ясных голубых глаз.

– Чем я заслужил такое внимание с твоей стороны? – спроси я как-то ее.– Я не Христос, которого только что сняли с креста.

– Ты выглядишь так болезненно бледным, будто только что, как тот Достоевский, вернулся с каторги.

Ты многое нам не говоришь, но известно от мамы, что тебя выводили из класса жандармы. И что тогда все решили в классе, что видят тебя в последний раз. И что, мол, ты все равно держишься молодцом, – сказала Нина. – Вчера, когда ты вернулся, на тебе было чужое лицо.

– Я не помню себя в тот день.

– А между тем ты стал уже знаменитостью в городе. У меня спрашивают, как познакомиться с гимназистом из социалистов, что живет у нас.

– А тебе не страшно со мной?

– Я не знаю, как с социалистом, но с казаком не страшно, – улыбнувшись, сказала девушка.

Вспоминая годы, прожитые в доме сестры Бутина, я представляю мои отношения с Ниной в первых для меня чувствах влюбленности. Зимой я ждал ее у входа в гимназию, она протягивала для встречи мне свою руку – и я всякий раз испытывал тепло девичьей руки, вынутой из теплой меховой варежки. Она по-доброму смотрела на меня, приводя меня в смущение. У нее были друзья из кадетского корпуса.

Они приглашали меня к себе на вечер, но я всякий раз отказывался, при этом жалея, что я не кадет.

Нине не нравилось, когда я нередко говорил ей, что казак – это пахарь.

– Выходит так, что ты козыряешь своим простым казачьим происхождением. Разве в убогой вашей сельской жизни все ваше счастье? – горячилась она, когда я противопоставлял себя городским.

– Пойми, Нина, иной жизни у казака нет. Он живет своим трудом. Он и швец, и жнец, и на дудке – дудец.