Влюблен и очень опасен

Парень охранял участок возле бассейна, и у нее вдруг возникло желание подкрасться к нему и столкнуть в воду. И вовсе не потому, что парень был ей неприятен, скорее наоборот.

– Вася, ты чего такой борзый? – спросила она, выходя на свет.

– А-а, это ты! – неприязненно скривился он. – А где твой чушок?

– Я не поняла, ты с кем разговариваешь? – разозлилась она. – Ты хоть знаешь, кто я? Я сейчас скажу отцу, и тебя размажут по дну этого бассейна.

– А кто твой отец? – растерянно, пошатнувшимся голосом спросил парень.

– Кирилла Дмитриевича знаешь?

Вася подобрался, вытянулся в полный рост, но в его повинном взгляде было больше молодцеватой иронии, нежели раскаяния.

– Извините, ошибочка вышла. Не признал.

– Новенький?

– Да, сегодня поставили. Я смотрю, Груша идет, а ты… вы… с ним. Ну, я и подумал, что хозяйская дочь не может с ним под ручку держаться.

Он смотрел на нее порицательно и с юморком. Дескать, ничего страшного, Насте надо лишь осознать свою ошибку, исправить ее, и тогда она поднимется в его глазах.

– Почему?

– Ты… Вы такая красивая, а он… Гоблин, одним словом.

Настя невольно улыбнулась. А ведь она тоже называла Марка гоблином.

– Только гоблин – это сила. Уродливая, но сила. А Груша, он груша и есть. Боксерская. Мы в школе на нем удары отрабатывали, – хмыкнул Вася.

– Как это? – в надежде, что ее догадки не подтвердятся, оторопело спросила Настя.

– Ну, как боксерскую грушу молотят. Глупо, конечно, баловство. Но зло брало: мы его бьем, а он терпит.

– Он что, даже не огрызался? – разочарованно переспросила Настя.

Она училась в элитной школе, но и там был свой мальчик для битья: жирный, гадкий, сопливый, с противным гнусавым голосом. Он постоянно ябедничал учителям, но это не спасало его от регулярных и тайных экзекуций. Насте и самой приходилось участвовать в расправе над ним; бить она его не била, но на словах оскорбляла.

– Трусы боятся огрызаться. Они думают, что если дать сдачи, то наваляют еще больше. В принципе, так оно и есть. Тут не сдачи давать надо, а бить. Да так бить, чтобы обидчик не мог подняться. Но Марк так не умел. Да и не умеет. Как был чушком, так чушком и остался.