Лагерный пахан

– Ну, может, обознался…

– Обознался он, – в страшной ухмылке скривил губы Витой. – Знаешь, что за такие обознатушки бывает?.. Ты человека чуть не зашкварил… Какой спрос за петуха, да? Ты так думал, когда беса гнал?

– Я… Я просто ошибся…

– Просто?!. За такое просто простом и расплачиваются… Что с этим фуфлогоном делать будем, братва?

– Опускать, – спокойно, как о чем-то давно уже решенном сказал Рубач.

– Петух он проткнутый! В кукарешник его! – вспенился Башмак.

Братва подвела печальный для Бутона итог.

Витой многозначительно глянул на Трофима, но тот покачал головой:

– В падлу эту гниль седлать… Да и мало ему этого. У меня с ним свой разбор…

Он провел пальцем по горлу, показывая, что жить Бутону осталось совсем чуть-чуть.

– Твое право, – понимающе сказал смотрящий.

И перевел взгляд на Рубача. Тот согласно кивнул.

– Я, конечно, не любитель, но если братва постанову дала…

Он медленно поднялся со своего места, подошел к съежившемуся Бутону, какое-то время в упор гипнотизировал, а потом вдруг резко пришел в движение.

Бил он с размаха, поэтому Бутон успел подставить руку под удар. Но тяжеленный кулак летел в него с такой силой, что эта уловка не спасла его.

Бутон не удержался на ногах, сел на задницу. И тут же на него со всех сторон, как вурдалаки на упавшего Хому из «Вия», набросились «быки»… Приговоренного скрутили, животом уложили на его шконку, содрали штаны, на круп положили сеанс – фотографию голой женщины…

Больше всего на свете Трофим боялся оказаться на месте Бутона.

Лучше смерть, чем такое унижение. Не так страшна дырка в миске и кружке, как ужасен вечный позор…

Рубач самолично привел приговор в исполнение, Бутона загнали под шконку, которую занимал Трофим. Его же самого перевели на более престижное место, на вторую шконку, поближе к блатному углу.

В радушных чувствах он забыл на время об опущенном обидчике. С ним он еще разберется. А сейчас он должен был сделать то, к чему так долго шел.

Все последние три ночи он спал на голых железных полосах, потому как побрезговал воспользоваться сброшенной на пол скаткой.

И сейчас матраца у него не было, зато в хабаре чистое белье, которое он так долго берег для светлого часа. Простыней застелил ложе, накрыл его чистым пододеяльником. Конечно же, это не осталось без внимания со стороны братвы.

– Мазево живешь, братан! – заметил Башмак.

– Я же домой шел, для дома все и взял, – с благодушной улыбкой, но с чувством собственного достоинства изрек Трофим.