Дикая Роза

Губы силятся что-то прошептать, но ничего не слышно: из включенного приемника идет бодрая музыка. Роза выключает радио, садится с Кандидой рядом, обнимает ее бережно за плечи и прислоняется ухом к самым губам несчастной.

– Роблес… зовет… всех… кто был… с ним… за собой. Я не хочу… но мой ребенок… Роблес… кровь… Он убил их… всех.. кто был с ним… давно… – Роза произносила то, что едва слышала и разбирала из слабых губ Кандиды, негромко, но отчетливо.

Появился доктор Кастильо со своим неизменным кожаным черным чемоданчиком.

– Она в шоке, очевидно, испытала какое-то большое потрясение. Я сделаю успокаивающий укол, она поспит и, надеюсь, придет в себя.

– Сколько она будет спать, доктор? – спросил Рикардо.

– Не меньше четырех часов.

– К этому времени я буду дома. Вы побудете с больной, доктор?

– У меня сейчас еще два пациента. Да и нет необходимости – она будет спать. Но на всякий случай пусть Селия или кто-то из слуг будет поблизости.

– Хорошо. Я отдам все необходимые распоряжения.

Слегка располневший за эти годы Рохелио нетерпеливо ждал брата в офисе на углу улиц Изабеллы Католической и Венустиано Каррансы. Два года назад они арендовали это удобное помещение в центре Мехико, отмечали новоселье шампанским и много шутили по поводу того, что Изабелла – королева Испании соединилась в их офисе с Венустиано – вождем революционной Мексики. Почему-то это сейчас припомнилось, весьма некстати, ведь голова Рохелио целиком должна была быть занята другим – предстоящей встречей и в возможной сделкой с Дэвидом Кренкордом.

Эрлинда оказалась прекрасной женой и матерью, вела она их большую пятикомнатную квартиру в самой зеленой зоне Мехико образцово. Он-то хотел жить с братом в отчем доме до тех пор, пока не заработает денег на собственный особняк, – тем более, что места у Линаресов всем хватало.

Все было чудесно в самый первый год до рождения сына Артуро: Линда всегда была с ним рядом с утра до утра, ведь она выполняла еще и обязанности секретарши при нем, это она тоже сама придумала. Но с рождением сына Рохелио постепенно почувствовал себя обделенным. Эрлинда вся растворилась в материнской любви, не захотела взять ни кормилицу, ни няню.