Пятый неспящий

Но все как за стеклом. Кажется, случись что, не дозовешься, не докричишься. Минтай свежемороженый, а не женщина. Когда она такой стала? Или, может, всегда была, просто Римма Ринатовна внимания не обращала?

Иногда хотелось подойти к племяннице, растормошить, обнять, поговорить о чем-то отвлеченном, не затрагивая болезненных тем. Может, та и рассказала бы что-то, от чего на душе у обеих полегчает. Хоть объяснила бы по-человечески, зачем ее теперь нужно звать Румиёй, если всю жизнь прожила Региной. Так нет же, перед фактом поставила: мусульманкой стала, имя сменила, примите и распишитесь.

Откровенного разговора не получалось. В былые годы Римме Ринатовне самой было некогда выслушивать чужие жалобы и вытирать сопли. А теперь вот времени полно, его даже слишком много, но быть близкими друг другу они уже разучились. Поздно начинать. Вот и лезли с языка привычные колкости. Но не сегодня, конечно, не сегодня…

– Нормальное мясо. Просто есть не хочется, – ответила она.

И снова молчание. Каждый думал о своем, не замечая остальных.

Роберт, в отличие от сестры, в последнее время ест много, но без разбору. Просто запихивает в рот, не думая. Кажется, подсунь ему в тарелку сено – схомячит, не поморщится. А мысли где-то далеко. Скажешь что-нибудь громче обычного – вздрагивает, сжимается весь, как ребенок, которого родители лупят почем зря.

Они с братом были ровесниками, двойняшками, Римма на три минуты младше. При этом отличались так, что их едва можно принять за родственников. В детстве были не похожи, а уж к старости и вовсе.

Только рост примерно одинаковый – не слишком высокий. Но и это условное сходство с годами пропало. Римма распрямила плечи и вытянулась, а Роберт съежился, сгорбился и стал казаться ниже сестры.

В последние годы он думал и говорил о себе, как о старике, да и казался всем именно стариком. А вот ее вряд ли у кого язык повернется назвать старухой. Подтянутая (каждый день на беговой дорожке, плюс комплекс упражнений для осанки, плюс пятьдесят приседаний), с безупречным маникюром и прической, она не выходила из комнаты, если не была одета и аккуратно, неброско подкрашена.

Никаких халатов, старомодной химической завивки, расшарканных тапочек – боже упаси! Римма Ринатовна гордилась тем, что никто и никогда не мог застать ее врасплох, неодетой, непричесанной распустехой.

Чувства свои и мысли она тоже держала под контролем, и никто не мог…

«Никто? Не мог?»

Она снова вспомнила прошлую ночь и подумала, что врет себе.