Малявки

Взять хоть, к примеру, Михаила Сакердоныча Дернятьева, – прекрасного человека, удачливого бизнесмена и великого патриота, у которого первым в жизни, произнесенным без подсказок со стороны, словом было не банальное «ням-ням», а «держава», за которую ему в самом скором времени стало до слез обидно…

Никогда Дернятьев не упускал случая прилично заработать, чтобы сполна уплатить в финансовые закрома родины все причитающиеся подати, начиная с налога на оборот, прибыль и добавленную стоимость, и кончая налогом на бездетность, безбедность и двусмысленность.

Нередко случалось, что платил Дернятьев, не дожидаясь прибыли, не столько не умея, сколько не желая сдерживать в себе пронзительных порывов убежденного государственника, то есть человека, который при одной мысли о родной державе, механически встает и автоматически обнажает голову. Но если кто воображает, что Дернятьев хоть в ком-то встречал понимание, то этому кому-то следует немедленно показаться врачу. Даже в государственных налоговых службах не находил Михаил Сакердоныч ничего похожего на то, что этим словом обозначается. Да что там похожего, – ни черта, кроме меркантильной подозрительности не находил. Вечно в его деловых бумагах копошились целые муравейники инспекторов. Расчет у них был вполне крохоборский. Ежели этот фрукт заплатил налогов на эдакую сумму, то, сколько же он, каналья, на карман себе положил! И с этой позиции их даже силы небесные не могли сдвинуть ни на вершок. Даже то обстоятельство, что этот каналья жил не в хоромах, не в палатах, не в малогабаритной халупе крупноблочного типового барака, а в самой обыкновенной питерской коммуналке, с двумя соседями, один другого пьянее, умнее и замысловатей, не производило на чиновную рать никакого впечатления. У богатых, усмехаются, свои причуды, а у налоговой инспекции – свои…Ну ладно, те хоть на службе, им, может быть, по роду государственной деятельности полагается в невменяемом состоянии пребывать; может, их невменяемость родине угодна, но ведь и в родной квартире никто ни на золотник не разделял высоких убеждений и возвышенных чувств Дернятьева. Сколько ни поил их Михаил Сакердоныч политурой на холяву, ни хрена возвышенного и высокого, кроме пофигизма, в этих падших душах не пробуждалось. Уж он им и о подвигах, и о славе, и о славянской старине рассказывал, Куликовскую битву чуть ли не во всех действующих лицах изобразил, не говоря уже о Бородине, Сталинграде и Ледовом побоище, а они, знай себе, сидят, квасят, ужасаются да сочувствуют.