Дорога в мир живых

Казалось унизительным рассказывать про телосложение и фигуру. Вероисповедание, образование, вредные привычки, склонности… Неужели найдется тот, кто станет вчитываться в эти строки в надежде познакомиться с ней?

Еще было интересно, насколько велик процент лжи в чужих анкетах: ясно же, что всю правду о себе никто не напишет. Она ведь тоже не написала. Но чего все-таки больше: правды или кривды?

Получается, если не приврать, не преувеличить или, наоборот, не преуменьшить, если рассказать о себе все как есть, то никому не будешь нужна? С другой стороны, на людях мы всегда немного другие, поэтому по-настоящему открыться и открыть для себя кого-то можно лишь спустя некоторое время.

Понемногу Катя освоилась, даже вошла во вкус и, перечитывая написанное, в итоге осталась довольна.

Только вот фотографию размещать не рискнула, рассудила, что если познакомится с кем-то, то ему и пришлет. Выставлять снимок на всеобщее обозрение страшно: вдруг кто из знакомых увидит? Конечно, она не делает ничего предосудительного, но… Катя представила себе лицо Артура, если тот узнает, что она ищет себе жениха, и содрогнулась.

В тот вечер долго не могла заснуть: ворочалась с боку на бок, гадала, правильно ли поступила, ввязавшись в эту авантюру. С одной стороны – «не было печали, купила Катя порося». Кто знает, чем обернется ее затея?

Но вместе с тем не покидало подзабытое, оставленное где-то в юности щекочущее чувство радостного возбуждения от того, что она может изменить свою жизнь, призвав в нее нового человека.

Вторая интерлюдия

Почему здесь так темно?

Он несколько раз моргнул, помассировал пальцами веки. Распахнул глаза как можно шире, словно это могло помочь разглядеть хоть что-нибудь впереди себя, но добился только того, что они заболели и заслезились.

Не помогло. Тьма была непроницаема, как стена. Непреодолима.

Когда был маленьким, всегда истошно вопил и плакал, просыпаясь в темноте. С вечера просил оставить ночник включенным, но взрослые неизменно оказывались глухи: они пытались приучить его спать при выключенном свете.

«Не выдумывай, тут нет ничего страшного», – говорила мать, выключая лампу.

«Настоящие мужчины не плачут. Только слабаки боятся темноты!» – кривился отец.

Они оба давно уже в могиле.

Он надеялся, что там достаточно темно, чтобы отец мог проявить силу своего настоящего мужского характера. Про мать вообще не думал – давно отвык. Она умерла так рано, что он не успел толком узнать ее.