Забытый берег

И в итоге много денег…

Когда Павел вернулся, наловили уклеек, закинули донки. Рассматривали лыжи-антенны, радиолокатор, поместившийся в литровом пакете из-под кефира, наушники. По очереди ползли над закопанной кайлой на лыжах-антеннах и слушали рёв в наушниках: с регулятором громкости Богданов возиться не стал.

– Паша, – спросил я. – Ты сам-то уверен, что мы приехали за кладом? Что мы делом занимаемся, а не чепухой?

– Пока всё совпадает, – вздохнул Павел, – завтра проверим.

– А что мы ищем-то? – продолжал удивляться Виктор и всё топорщил брови.

– Клад, – сказал Павел, раздражаясь, – это когда кто-то куда-то что-то наклал!

Он ушёл в одну сторону острова, Виктор – в другую, а я сел на берегу Волги и по памяти записал то, что запомнил из «Разъяснения» Богданова.

«На теплоходе музыка играет, а я опять стою на берегу-у!» – с весёлой песней мимо меня проследовал на Нижний Новгород теплоход «Валерий Чкалов». Он был освещён, на палубе стояли люди, я их приветствовал, и они мне дружно отвечали!

Вслед за лёгким запахом отработанного топлива, повисшим над прохладной водой, пришли от теплохода корабельные волны.

Глава 5

Вперёд!

1

– Вставай, дежурный! Гы-ы! А-ам! Аксёнов, подъём!

Я открыл глаза и увидел раскрытую пасть, усеянную острыми, гнутыми зубами. За ней сияла счастьем небритая физиономия Виктора.

– Это щука! Она хрюкает… – заорал он и поднёс пасть мне к глазам. – Понял, как надо? Понял?

Из поставленных вечером шести донок две оказались пусты, одна исчезла, а на трёх сидели два судака и щука. Щука – понятно. Почему судаки? Виктор потребовал, чтобы щука считалась метровой длины. Мы согласились.

Рыбу я пожарил всю. И пока я это делал, пока хлопотал вокруг костра, заваривал чай, туман наконец поднялся, открыв Волгу.

Ни лодочки, ни костра, ни баржи – сладкая тишина и пустота установились на реке вниз и вверх на много километров.

Я переправил ребят на конус выноса, набрал воды из ручья и вернулся. Потом отчалил от берега и встал на якорь метрах в двадцати, в том месте, которое Павел по-умному назвал свалом глубин. Здесь, как он считал, паслись толстые, жирные лещи.