Амиго, мачо, сеньорита…

Прежде чем покинуть пристанище, Геша, непонятно зачем, дернул за пимпочку сливного бачка, и потому его выход оттуда сопровождался неуместным и громким ворчанием воды в канализационных трубах.

Очутившись на пороге кухни, он в нерешительности там остановился – Костя занял тот табурет, что помещался в самом углу у окна.

– Геша, ты че стоишь, как не родной? – радушно и по-хозяйски окликнул его Костя, заметив Гешино замешательство.

– Это мое место! – предъявляя свои права, угрюмо заявил Геша.

Костя спохватился:

– Без проблем, старичок! – сразу отозвался он на сделанное заявление и, не мешкая, захватив с собой свои тарелку, вилку и кружку с чаем, поднялся и, стараясь не заплескать Марию, которая сидела посередине длинной кромки стола – прямо напротив приклеенной скотчем к стене карты Пиренейского полуострова с занимавшей почти всю ее Испанией, протиснулся по оставшемуся свободным от тесного пространства кухни проходу на новое место – спиной к самому входу в помещение.

Только затем Геша, пробравшись за спинами Кости и Марии к окну, с чувством морального удовлетворения уселся там на свое законное место. Мария тем временем переставила его прибор и кружку ближе к нему.

Геша с неудовольствием покосился на оказавшуюся перед ним кружку и, взглянув на Марию исподлобья, вновь заявил:

– Это не моя кружка!

– Да?! – со всей предупредительностью, на какую только оказалась способна, быстро отозвалась девушка, и поинтересовалась: – А какая твоя?

– Та – что у Кости, – пояснил Геша, и прибавил: – Любимая.

Мария оперативно поменяла кружки местами.

Теперь, когда ему удалось несколько укрепить ослабшие позиции собственника жилья, Геша несколько успокоился и без особого аппетита приступил к еде.

Еда оказалась непритязательной, но – вполне съедобной: Мария отварила вермишель и сосиски, сделала простенький салат из свеклы с чесночком и порезала немного тех маринованных огурцов, что еще оставались в банке.

Она уже давно сменила халатик на узенькую коротенькую майку, открывавшую пупок и выразительно подчеркивавшую ее хоть и небольшую, но задорно вздернутую кверху еще совсем девичью грудь, и тесные джинсы на бедрах. Костя по-прежнему был облачен в те же самые джинсы и майку, в которых остался, когда по возвращению с улицы скинул с себя у вешалки в коридоре легкую матерчатую куртку.