Госбезопасность и шестой фактор

На радостях я, замученный тревогой, и не заметил, что он доложил заплетающимся языком:

– Та-варищ ле-тенант, на-ашли п-парыв! Си-час па-ачи-ним…

– Где вы? – заорал я в трубку. – Где сейчас находитесь?

Замешательство секунд на десять; затем ефрейтор промямлил обтекаемо:

– Ну, за… ни-мецкой ди-ревней… Долго шли…

– Молодцы! Почините – выходите на дорогу! Подскочу к вам на машине! – категорически приказал я.

– Л-ладно…, – не по уставу ответил Волошин упавшим голосом.

Наш побитый ГАЗ-53 уже час как стоял «под парами».

Я выбежал из канцелярии роты, вскочил в кабину и:

– Гони, Некрасов, со свистом! До немцев.

Через пару-тройку минут мы пролетели то место, против которого в полукилометре копошились в снегу оба солдата. А вскоре я опрашивал завмага Марту да завстоловой Клару Шульц, не знают ли они, куда пошли мои бойцы.

– Да, были…, обедали…, куда-то пошли часа в четыре…

– В четыре?! А мне звонили в шесть! Значит, рванём дальше, Некрасов.

А в это время солдаты замерзали. И кто из них предложил сдуру согреться водкой?

– Ну, по паре глотков – и на дорогу! О, потеплело! Давай ещё по два…

И тут их «развезло».

 Стоять на лыжах они уже не могли, да и сломать умудрились одну. Ползли к дороге по рыхлому снегу, выбиваясь из сил. Когти монтёрские бросили: тяжёлые, как якоря. А потом и сидор с инструментом и телефоном.

В сотне метров от дороги упёрлись они в стог сена. Сержант хотел смеяться от радости, но лицо уже прихватил мороз, и он лишь прошлёпал синими губами:

– Спасены!.

. Сейчас, сейчас…

Волошин тупо царапал обледенелый стог, пытаясь разгрести сено. Тщетно: рукавицы скользили по корке смёрзшейся травы. И тогда он, уже не соображая, что делает, скинул рукавицы. Уже через три минуты пальцы ефрейтора заныли нестерпимо. Он скрестил руки, сунув ладони в подмышки, ткнулся лицом в зачаток норы в стогу и затих, засыпая.

А сержант, скинув рукавицы тоже, достал спички и пытался поджечь стог.

– Счас…, счас…, счас…, счас…, – еле шептал он. Спички ломались, не зажигаясь; головки, вспыхнув, тут же гасли.

Он уже складывал их по три-четыре с тем же «успехом». И вдруг осознал, что осталось не больше дюжины крохотных осиновых палочек, и на их серных кончиках – его жизнь. Честно сказать, о товарище Шаранов уже не думал.

Тогда он сообразил: выскреб из карманов почти пустую пачку сигарет, а из нагрудного – письма из родного Горького от матери и любимой Анюты. «Последние», – с ужасом понял он, – последние в жизни моей».