Обреченные и проклятые

– Пошла к вашим, ну, то есть к Жанночкиному дому, и давай их звать! Чего, мол, к нам с отцом не приходите? Из отпуска вернулись, а не приходите? Стучит, колотит в дверь и кричит.

– Где она сейчас? – проговорила я, соображая, что делать.

– Дома сейчас. Уложила ее. Ледяная вся – без шапки пошла, в тапочках домашних. Ладно, еще пальто надела!

Все, можно не сомневаться: теперь весь поселок будет знать, что у мамы не в порядке с головой. Хотя это, конечно, не самое плохое.

– Ей открыл кто-то? Новые хозяева?

– Открыли – она так кричала! Там пара молодая, женщина беременная. Вышла, а Лена-то давай кричать: кто, мол, ты такая? Как сюда попала? Люди слышали, Катерина с Верхней улицы за мной прибежала, я и увела Лену. Насилу увела! Не пойду, говорит, хоть ты убей! А я…

– Спасибо вам, Наталья Павловна, – прервала я ее излияния. Наслушаюсь еще – в разных вариантах, со всеми подробностями.

Насколько я знаю наших, поселковых, каждый второй теперь будет считать своим долгом прокомментировать мамину выходку, посочувствовать и задать главный вопрос: Елена Ивановна с ума сошла или как? И давно ли?

Когда я приехала в Ягодное, мама с непримиримым видом лежала в своей комнате.

Изменения в голове постепенно стали отражаться на ее внешности.

Счастливого ожидания, когда же ее родные вернутся к ней с юга, сменилось горькой обидой на весь свет: мама стала считать, будто все ее бросили, предали. Осталась лишь я, но ко мне она со временем прониклась беспочвенной, жгучей неприязнью, которая изредка сменялась плаксивостью.

Сидя в тот вечер на ее кровати, я и предположить не могла, куда заведет нас с ней ее душевная болезнь, но чувствовала, что любимая мамуля, мой друг и добрый советчик, опора и единственный родной человек, ускользает навсегда, и я не могу догнать ее, вернуть.

– Ты почему не сказала, что они сбежали от меня? – спросила она, отдернув руку, которую я хотела погладить.

– Они не сбежали мамуль, просто…

Я и сама не знала, что «просто», как донести до нее правду и стоит ли это делать.