Мозаика

Утренним прохожим поневоле приходится внимать им. Отрывки партий скрипок, пытающихся сыграть нечто осмысленное, через секунду забиваются бесцеремонным гудением валторны. В бурлящий водоворот звуков с отчаянной отвагой врывается флейта, верещавшая в откровенно другой тональности и в собственном темпе, а её в свою очередь, так и норовит перекрыть звонким тоном дерзкая труба…

Буйство это объяснялось просто. Конец Святочной недели обещал долгожданный концерт филармонического характера, и репетиции местного оркестра «Общества поощрения музыки, пения и драматического искусства» были неистовы и неудержимы, как свистящий паровоз курьерского значения.

Оркестранты, чего уж таить, были исключительно из любителей, совмещавших музицирование со своей основной специальностью: адвокаты, работник почты, управляющий пожарной частью, отпрыски помещиков, почтовый служащий и даже персоны из купеческого сословия – все они были преисполнены решимости вписать свои имена золотыми буквами в историю искусств родной губернии.

На то имелись основания, ибо готовился концерт-сюрприз, в афишах была ангажирована певица, следующая проездом из Италии в Вятку – дива со столь громкой иностранной фамилией, что у последних местных скептиков пропало сомнение в том, стоит ли посетить первый и, возможно, единственный за всю историю города концерт с её участием. Некоторые впечатлительные особы даже приготовились писать мемуары о пережитых эстетических потрясениях.

Между тем казённое трехэтажное учреждение земской управы никак не располагало к приюту вольных муз.

Строгость кирпичной кладки дополняли массивные парадные двери и стоящая на углу полицейская будка в чёрно-белую полоску.

Справа от будки начиналась ограда, переходящая в чугунные парковые ворота. За ними, в окружении живописных елей, виднелась катальная горка, украшенная флажками и ленточками. Кругом неё виднелись следы вечернего гулянья: обрывки мишуры, обёртки конфет, пучки соломы и лошадиное производное – иными словами, всё то, что привыкло ожидать прилежного внимания дворников.

К казённому, как улей звучащему зданию, шёл, подгоняемый морозцем, долговязый человек лет семнадцати в тонком полупальто и с небольшим пелёсым саквояжем в руке. На голове юноши был пегий картуз с высокой тульей. Худощавое лицо и большие широко посаженные глаза с застывшим, удивленно-вопрошающим взглядом были примечательны в своей строгой сосредоточенности, на заиндевевших ресницах застыли слезинки.