Светя другим

Закатываю в лифт ребёнка, привычно здороваюсь с находящимися внутри, явно шокируя ещё не знающих обо мне. Но ничего, завтра выпишемся… Кстати, это как раз норма – и я, и Моника стабильны, диагноза её никто здесь не знает, поэтому записали с моих слов, а это сразу же сужает спектр возможных больниц. То есть или университетские клиники, или, не к ночи будь помянутый, ревмацентр в Гармише[41 - Город на юге Германии, в Баварии.]. Это придумать же надо, в ревматологической клинике нет дефибриллятора! Ладно, потом повозмущаюсь.

Вот выход во внутренний парк, в котором можно погулять. Что интересно, мама девочки с нами не пошла, тоже нелогично, хотя, возможно, она занимается оформлением бумаг… А Моника морщит лоб – решает что-то. Тараканы у неё могут быть мадагаскарские, поэтому надо вовремя подхватить, если что-то себе напридумывает.

– Ангел, – вдруг говорит она. – Я рассказать хочу.

– Хорошо, – ласково отвечаю я ей, поворачивая в сторону скамейки.

Контроль эмоций, контроль интонаций – это очень для детей важно, поэтому только ласка и тепло.

Усаживаюсь на скамейку, настраиваясь на работу, разворачиваю её лицом к себе, чтобы было удобно говорить. Интересно, о чём она хочет рассказать?

– Только ты меня не прогонишь? – страшно ей, что уже вдвойне интереснее.

– Никогда не прогоню и всегда буду с тобой, – отвечаю ей, ибо я – не убийца.

– Даже если окажется, что я – это не я? – спрашивает она, а у меня подозрения есть, а вот мыслей нет.

– Ты – это всегда ты, – глажу её по голове, отчего ребёнок расслабляется.

– Меня зовут Ирочка, у меня был миелолейкоз, – произносит Моника, со страхом глядя на меня.

А я улыбаюсь в надежде на то, что улыбка не станет приклеенной. Одна её фраза со щелчком вставила последний пазл, собрав всю картинку. Значит, она тоже попаданка, отчего и феерия симптомов. По крайней мере, теперь есть сравнительно логичное объяснение наблюдаемой картине.

Моника рассказывает мне о матери, ожидавшей её смерти, о брате, не показывавшем своего присутствия, о жизни никому не нужного ребёнка в хосписе.

И о смерти. Я пересаживаю девочку к себе на колени, обнимая её. А она говорит о том, как её называли симулянткой, как даже к психиатру водили. Психиатр не может поставить онкологию, но хотя бы понять, что ребёнок не врёт, должен, по-моему.

Ну, а потом стало поздно. Девочка продолжает рассказ о своей короткой жизни. О книгах одного писателя, от которых ей хотелось улыбаться, и о том, что начала писать сама.