Красный кардинал

– Да я и не болтаю… Не с кем, мои подопечные не из болтливых!

– В этом мы сейчас убедимся. Как дела у Юлии Курченко?

– Паршиво: она на столе в морге! Но основная работа с ней закончена.

Она не до конца докурила сигарету, однако сразу же затушила ее о пепельницу и повела близнецов в чистый служебный коридор. Такого тоже обычно не было, любая попытка ее поторопить нарывалась на хриплое: «Погоди, я курю!»

Утром в морге было пусто, к такому Ян привык. В главном зале, где ожидало их тело, вообще никого не было, но это к лучшему.

На железном столе морга Юлия Курченко выглядела не так, как в парке. Исчезло вызывающе яркое пальто, лицо больше не закрывали волосы, на нее лился холодный белый свет, и она казалась куда старше своих лет. Ян видел ее фотографии, оставшиеся у Нефедовых. Юлия Степановна умела красиво улыбаться, это сразу позволяло ей скинуть лет пятнадцать. Улыбка стирала с ее лица морщины, заставляла глаза блестеть заметней, обнажала ровные белые зубы – и вот уже никто не может назвать эту женщину старушкой, какое там! Но улыбки больше нет, как нет и Юлии Степановны.

Александра огляделась, словно осваиваясь здесь. Увидев на столике у двери коробку с одноразовыми перчатками, она взяла себе пару. Ян не представлял, зачем, да и не спрашивал. Он подошел к столу, разглядывая алые пятна на обнаженном теле женщины.

– Много, – оценил он.

– Четырнадцать, – уточнила Соренко.

– Все ножевые, одно орудие убийства?

– Они не ножевые, – поправила Александра, остановившись рядом с ним. Ян заметил, что она уже натянула перчатки.

– Да ладно! А какие тогда?

– Не знаю. Но вижу, что не ножевые.

Соренко покосилась на нее с возросшим уважением.

– А товарищ австралийский коп дело говорит! Кстати, говорит на великолепном русском, аплодирую.

Александра чуть наклонила голову, словно артист, благосклонно принимающий аплодисменты. Несложно было догадаться, что эти двое поладили.

– Я тоже сначала приняла ранения за ножевые, – продолжила Соренко. – Но дело было в парке, на ней было сто слоев одежды, раны забились кровью и грязью – короче, не разобрать ничего! Это в мое оправдание. Уже тут, когда тело отмыли, я заметила подвох.