Любить Дракона

Но даже я, сказочница, понимаю, что ни одна девочка на свете не заслуживает такого.

* * *

В одну из танцевальных ночей внезапно смолкла музыка и раздался громкий стук в дверь. Дракон издал низкий утробный звук, не сулящий ничего доброго окружающим и посуде.

Двери отворились, и на пороге появилась она – сорванный высоко в горах цветок на тонком стебельке с золотистыми локонами. Причудливые оборки на платье запылились. На ногах были тяжелые армейские ботинки.

Онемевшими губами слуги прошептали:

– Боже, хоть бы она была настоящей ведьмой… Мы тогда за Дракона были бы спокойны.

Как выяснилось, белокурая бестия обладала навыками чтения примитивных мыслей.

– Спокойно, – сказала она, – я лучше, чем ведьма. Я Хорошая Девочка! – и, воодушевляясь произведенным впечатлением, добавила: – Из приличной семьи.

Все забегали, засуетились, огонь разожгли во всех печах и каминах. Послали за угольщиком и зачем-то пригласили повитуху. Впрочем, логика в этом есть: повитуха старая, живет за дальними болотами, и если все в сказке сложится, то как раз к рождению первенца она и приползет.

Дракон выдохнул залп самого старого и зловонного перегара и для смелости подышал над вазой с прахом прародителя всех драконов. Нос и язык его онемели, и он галантно кинул в Хорошую Девочку стул. Ловко его поймав, она мирно уселась, сложив ногу на ногу.

Пауза затянулась.

– Окна бы помыть, – произнесла гостья. – Ручей у вас далеко?

– Я спать, – прошипел Дракон и уполз в подвал.

А Хорошая Девочка, надев фартук, вымыла все окна замка.

Мыла она их целую неделю и за это время успела раздать всем поручения и маленькие подарки. Конечно, все, от поваренка до счетовода, в нее влюбились.

Она говорила ярко и кратко и всегда то, что действительно думала. А не как теперь барышень обучают: говорить то, что заучишь, а думать хоть на суахили можешь, никто ж не узнает наверняка, прокляла ты или рецепт придумала.

Дракон уже и сам был не рад, что уполз в подвал. Он с удивлением заметил, что солнечный луч из-под потолка теперь не пыльный, а яркий, чисто вымытый.

Луч слепил глаза, теребил загривок. Освободиться от этого угрюмого сна ему что-то мешало. Он понимал, что жизнь его изменилась навсегда, но принять такое резкое изменение не позволяла гордость и любовь к единовластию.

Дверь в подвал распахнулась, раздраженно стукнув о стену.

– Я хочу с тобой помолчать, – раздался серебристый напористый голосок.

Вздох с нарастающим рокотом был ответом.