Питермир. Роман-фантасмагория

Или Павел – вообще экстрасенс?

А может, это просто какой-то розыгрыш?

…Что это за мышь серая в углу копошится? И уже и подушки бабке поправляет! И памперсы меняет!

– Петька, – скрежещет Клеопатра на своём провонявшем ложе (мне сорок три года, а я для бабки по-прежнему Петька). – Братец-то с гнильцой. Ты глянь на картины-то его! Богохульник он и христопродавец. Змею мы пригрели на груди. Сожрёт нас ирод и не подавится. Пропали мы с тобой.

Клеопатра Патрикеевна фанатично религиозна. Вера в Бога для неё – мерило всех вещей.

Хорошо, что бабка моих стихов юношеских не читала. Сожгла бы меня на костре.

ЕРУНДА, ЕРУНДА. ПОЛНАЯ ЕРУНДА

– Да это же Вера. Верочка! – волочёт серую мышь за рукав и пред мои светлые очи представляет подозрительный близнец. – Это же она тебя с поля боя вынесла на том карнавале, потому как на «скорой» пашет. Она, она тебя спасла и домой доставила, – голос благостный, а сам Павел весь кривится, словно тухлятины нанюхался.

Так что Вера нас и свела. И бабулечку нашу вовсю пользует.

«Бабулечку? – подумал я. – Куражится, гад. Впору проверять, не сыпанул ли в суп мышьяку всем нам».

А братец продолжал соловьём заливаться:

– Святая Вера женщина, просто вылитая твоя половинка!

От этих слов я и моя обнаружившаяся спасительница краснеем, как первоклашки, застуканные в подъезде родителями за страстным поцелуем.

Да уж, идеальная парочка: старая пыльная дева, не чуждая благотворительности, и доброхотствующий упырь в бифокальных окулярах.

– Я всё уговариваю Верочку мне позировать. Она так красива!

В форменном ошалении я разглядываю похожую на старую тряпку деву: где там красота? Издевается, паразит.

И вдруг – вот глазастый брателло! – словно в секунды распечатывается цветочный бутон, как при ускоренной съёмке. И я только теперь прозреваю: девушка изящна, словно инопланетная принцесса. А глаза – земной Божьей Матери. Испуганные, скорбные. Полные бесконечных любви и прощения.

Может, и не кривляется близнец? Искренне нами всеми, включая ужасную бабку, восхищается? Всё же родных обрёл, которых у него никогда, считай, и не было.