Ульяна

Гроб везут на телеге, рядом с телегой идёт красивая молодая женщина с вожжами в руках. Странное дело, лицо красавицы показалось знакомым, но откуда он мог знать её, так и не вспомнил.

Позади телеги нестройными рядами двигается по дороге толпа сельчан: женщины, старики, дети. Мужчин мало.

Люди идут молча, не слышно плача и скорбных всхлипов, зато слышен звук лопающейся шелухи жареных семечек. Все до единого лузгают семечки, и стар, и млад.

Лёгкий морозец пробежал по спине. Почудилось, будто не люди идут, а коровы.

Бредут словно стадо с отрешённым взглядом и щелкают семечки, и жуют, жуют.

"Похороны на закате? Как так?"

Аркадий Иваныч высмотрел в толпе солидного мужчину и обратился к нему:

– Вечер добрый. Подскажите, уважаемый, как председателя найти?

Солидный мужчина подошёл. Спросил вежливо:

– А вы кто будете?

– Прибыл по заданию ВЧК.

Мужчина взбодрился:

– Хорошо, хорошо. Как Вас величать?

– Аркадий Иваныч Куприянов.

– Разрешите и мне представится: председатель коммуны села Приданово, Василий Алексеевич Манцев.

Солидный мужчина обернулся, выискивая кого-то прищуренным взглядом в толпе бредущих, и негромко нараспев позвал:

– Грииигорииий Афаааанаааасьевиииич, поооодооойдииитеее.

Из толпы вышел крепкий мужчина в фуражке.

Председатель представил:

– Наш участковый, Григорий Афанасьевич Мороз. Знакомьтесь, Аркадий Иваныч, из ВЧК. Вы ведь по поводу Ульяны?

– Точно так, Василий Алексеевич, за Ульяной. Бумаги при мне.

– Хорошо, очень хорошо.

Давайте-ка, так поступим, мы здесь закончим, а завтра с утра подходите в коммуну и всё обговорим. Сейчас езжайте прямо и постучитесь в первую избу. Скажите Ф?кле, что от Манцева, она постояльцев принимает. Ну-с, до завтра, Аркадий Иваныч.

– До завтра, Василий Алексеевич.

Участковый козырнул в ответ и побежал за председателем догонять процессию.

Молодой казак продолжил путь и остановился у первой избы. Обычный дом, обычная женщина вышла на стук в окно. Услышав, что от Манцева, молча позвала за собой.

Войдя в дом, казак по привычке снял фуражку и поднял руку перекреститься, но тут же одёрнул себя. Оглядемшись при слабом свете керосиновой лампы не увидел в красном углу икон, поправил волосы.

Икон нет, это понятно, время новое, революционное, но, что-то царапнуло под сердцем. С детства молился он сначала с бабушкой, потом с мамой, потом с батей, потом один… Легше на душе становилось после разговора с Богом…

И принято так было в кажной семье.