Отбор демона, или Тринадцатая ведьма

– Все, шабаш закончился, побаловались и хватит! Эта шутка уже слишком далеко зашла! – как одна их старших приказала Норина. – Девочки, под одеяло, быстро! – Ведьма зажгла волшебный фонарь. По стенам, изображающим космос, поплыли изображения кошек, тыкв, кипящих котлов и маленьких ведьмочек, летающих на метлах.

Не глядя на бледные и испуганные лица друг друга, мы послушались.

Данира уложила обессилевшую Лорину в постель, посидела на ее кровати и тоже легла.

Мы, замерев в полутьме, смотрели широко открытыми глазами в никуда.

Когда часы, к нашему молчаливому ужасу, вновь пробили полночь, подсказывая, что без магии здесь не обошлось, маленькие Сони начали медленно водить хороводы, выписывая на стенах причудливые спирали.

Лежа в постели и слушая бой часов, я думала про себя: «Вранье все это… Просто они хотели меня разыграть». Хотя прекрасно понимала, что чары были истинными, а предсказание реальным, я видела магию. Струсив, я врала сама себе, но так мне было легче.

Светящаяся Соня, спрыгнув мне на подушку, подбежала к моим глазам, последнее, что запомнила – блеск серебряных паутинок, и я провалилась в сон.

* * *

Верховная ведьма не опоздала ни на один день. На то она и верховная. Она приехала именно тогда, когда нужно было.

Ей.

Красивая вместительная карета с молчаливым кучером, запряженная восьмеркой черных жеребцов, подъехала к покосившемуся крыльцу нашего замка.

Мы, дочери семейства Макги, стояли по старшинству в ряд, с одной стороны крыльца.

Из дверцы кареты одна за одной выскочили девушки, одетые в строгие серые платья. Словно маленькие скромные птички, они по трое встали с каждой стороны от экипажа с опущенными долу глазами. Круг силы верховной ведьмы, доверенные чародейки и помощницы, страхующие колдунью в момент особо крутых чар и отдающие ей свою безграничную силу.

И только тогда, когда все замерли в нетерпеливом ожидании, из дверей вышла сама верховная. Под взглядом ее стальных глаз мы склонили головы и сделали книксен.

Узкие губы. Тонкое лицо аристократически белое, обтянутое кожей, словно старинным пергаментом, не выражало ничего, кроме сосредоточенной строгости.