Любовные похождения барона фон Мюнхгаузена в России и ее окрестностях, описанные им самим

Впрочем, та же злодейка-судьба заставляет меня, с одной стороны, жаждать этого шанса разомкнуть уста и поведать о некоторых обстоятельствах моей жизни, но, с другой стороны, я понимаю, каким образом может быть дана мне эта свобода и не хочу приобретать ее столь дорогой ценой.

Не буду более останавливаться на моем пути до границы Российской империи. Скажу лишь, что был он много короче, чем тот путь, что проделал я от границы до Петербурга, где ждал меня Его милость.

На границе

О том, что я оказался на границе, догадаться было нетрудно по открывшимся моим глазам бескрайним просторам, покрытым снежной пеленой, и по черно-белому шлагбауму с будкой, у которой стоял навытяжку часовой с усами такой длины, что они стелились по его шинели, доходя до коленей.

Часовой спал, но, когда я попытался стряхнуть снег с его усов, открыл глаза и, сурово уставясь на меня, спросил:

– Чего изволите?

– Дела неотложные требуют моего скорейшего прибытия в Петербург, – проговорил я.

– Никак нельзя, – ответил солдат. – Доложу по начальству.

Он подошел к незамеченной мною поначалу пушке, присыпанной снежком, забил заряд в жерло, запалил фитиль и с криком «Пли!» поджег порох. Пушка выстрелила со страшным грохотом, конь мой встал на дыбы и дико заржал. Солдат приложил руку к виску.

– Таперича надо ждать, – сказал он.

Ждать пришлось довольно долго – солнце успело взойти и зайти три раза.

Солдат продолжал стоять, не шелохнувшись, охраняя границу, а я, чтобы не замерзнуть, ходил кругами у будки.

– Нельзя ли пальнуть еще раз? – спросил я, немного утомившись ожиданием, на что солдат ответил:

– Никак нельзя. Пока нового ядра не привезут – чем пальнешь?

К концу четвертого дня – надо сказать, что солдат все это время стоял недвижимо, и лишь ледяные усы росли у него с каждым днем – появился поезд из десяти саней и двух карет. С саней пососкакивали солдаты, распахнули дверцы остановившихся карет – из одной и из другой вышло по офицеру в аксельбантах поверх меховых шуб.

Имен их я не запомнил, но один представился начальником пограничной охраны, а другой – из охраны таможенной. Я сразу же назвал себя и сказал, что следую по срочнейшему, не требующему ни малейших отлагательств делу в Санкт-Петербург.

Офицеры оживились и заверили, что быстрехонько меня пропустят, только выполнят соответствующие формальности, вытекающие из их положения.