Я, Иосиф Прекрасный

Иосиф говорил с Поппеей двусмысленно, и этот разговор, учёный, ей очень нравился. Она озорно смеялась, по-прежнему находясь в полёте, удивляясь тому, что разговор усиливал чувство полёта. Её тело трепетало в руках Иосифа. Он поворачивал Поппею мягко и осторожно, чтобы видеть, как его предмет входил в роскошное тело женщины, входил то медленно, то стремительно. Поппея сладко стонала, говорила глупости невероятные, подавалась к нему, быстро переступая коленами, боясь, что он мог лишить её полёта, когда он отодвигался от неё.

Но он это делал для того, чтобы смотреть на сокровенное место женщины, которое имело огромную власть над мужчиной, которое всегда превращало мужчину в слабого человека, низвергало его вниз, в ничтожество. Однако сейчас Иосиф любовался им.

Только потом, когда они забрались в бассейн, Поппея вспомнила, кто она, и холодным голосом спросила, надменно глядя на Иосифа:

– Какая у тебя просьба к Луцию Агенобарбу? – Она внимательно выслушала его и властно сказала: – Сейчас поедем в Бавлы.

Но не на повозке, а верхом. Он что-то придумал, а я хочу знать. Беги за мной.

Спустя десять минут, ворота дома быстро открылись, и на улицу галопом выскочила группа всадников. Впереди скакали телохранители Поппеи и трубач, который непрерывным сигналом трубы предупреждал праздно гулявший народ об опасности быть раздавленным конями. Но люди спохватывались поздно и получали по головам удары плетью.

Они с проклятиями отскакивали в сторону и кричали, поднимая вверх руки:

– О, Юпитер, не допусти, чтобы она стала императрицей!

Патрицианка слышала эти крики. Её надменное лицо чуть кривилось презрительной улыбкой. Конечно, Поппея надела на себя короткую тунику для верховой езды, её бёдра были обнажены. Она была великолепной наездницей, любила стремительную скачку. О, если бы Поппея родилась в то столетие, когда хищные галлы терзали Италию, убивали несчётно мирных людей и ежегодно уводили в рабство десятки тысяч, а римские мужчины, оставляя после себя нехорошие следы в воздухе и на земле, убегали в леса, то Поппея смогла бы остановить позорный бег трусливых римлян.

Тот неторопливый разговор, который вели пролетарии, о том, где, что показывали в цирках и театрах, сменился, когда мимо них промчалась патрицианка. Люди заговорили о ней, как если бы она уже была императрицей.