Я, Иосиф Прекрасный

Во вторых носилках сидела Акта.

Как ни хитрила юная Акта, не остерегалась, но один человек знал, что она ненавидела Нерона. Её тело трепетало не от вожделения, а от ужаса, когда к ней в спальню рано утром врывался Нерон, держа в руках огромную четырёхфутовую вилку и ещё более длинный нож, свирепо крича:

– Открой двери! Вырежу кусок!

Акта с хохотом расставляла ноги. Взвизгивала озорно, когда Нерон кусал её тело или, нарочно стараясь причинить любовнице, которую он искренне любил, сильную боль, щипцами захватывал не один волосок, как это делали цирюльники, а пучок.

И рвал изо всех сил, любуясь её интимным местом. Акта смеялась и щурила глаза, прикрывала их длинными ресницами, чтобы Нерон не заметил, как её зрачки расширялись от боли и ужаса. А когда он уходил, умоляемый Актой остаться и продлить её счастье, она, как сломанная кукла лежала на полу, мысленно и только мысленно повторяя: «Чтоб ты подох». Но, зная природу рабов, она с огорчёнными вздохами говорила в их присутствии.

– Божественный малыш вновь сделал меня несчастной своим уходом.

Только одна рабыня знала, что творилось в душе Акты, когда к ней приходил Нерон. Это была Эпихарида, вольноотпущенница Акты и её подруга.

– Однажды у меня сердце не выдержит. Он так замахивается вилкой, вкладывает в замах столько силы, что едва удерживает её передо мной… Ну, что они там медлят?

– Они всё решают: кому стать императором, как будто Нерона уже нет. Делят провинции, должности, деньги, а про убийство боятся говорить.

– Ах, мне уже семнадцать лет. Юность проходит. Хочется любить и быть любимой, – со слезами на лице сказала Акта.

Эпихарида всхлипнула и с твёрдостью в голосе ответила:

– Уж я постараюсь.

Когда Элиазар и Тиберий Александр, разгорячённые и радостные, подступили к Иосифу, торопя его выдать девушку Нерону и тем самым добиться освобождения смертников, он с такой яростью крикнул: «Нет!», что они попятились от секретаря посольства. Такого Иосифа посол и всадник не знали.

– Вот оно в чём дело! – горестно воскликнул Элиазар, хлопая в ладоши.

 – Ещё Соломон предупреждал, что нет на свете горше горя, чем женщина.

Тиберий тихо шепнул послу:

– Нужно подождать. Авось, к утру его чувства поостынут. Утром в Риме холодно.

– Да, – с досадой в голосе заговорил Элиазар, – начитался греховных книг. Аристобул говорил мне, а я не верил, что бесы, крепко сидящие в греческих книгах, настороженно ждут верующего, чтобы проникнуть в его мозг и управлять им.