Сегодня – позавчера. Испытание сталью

Что ж Прохор молчал, что у него мамой такая прелестница?

– Ты не спрашивал, – пробасил голос Прохора сбоку, а потом обратился к матери: – Готово.

– Бери его, сынок, неси в жар.

Прохор поднял меня на руки, как ребёнка, будто и не было во мне 180 сантиметров, с лишком, роста и веса, близкого к центнеру. Так же легко понёс. А я напрасно старался глазами поймать силуэт его матери.

Прохор вынес меня на улицу, точнее во двор, заполненный полузабытыми звуками и запахами деревни. Я глубоко втянул носом воздух.

– Хорошо-то как! Как в детстве.

– Так ты тоже деревенский, командир? – удивился Прохор.

– Деревенский, Прохор, деревенский. Давно это было. Несколько жизней назад.

Он меня занёс в помещение предбанника, положил на лавку, стал раздевать.

– Понятно. Чистота – залог здоровья, – ляпнул я. – В здоровом теле – здоровый дух.

– Да, дух. Душа у тебя болит, командир. А душу я не умею лечить.

– Никто не умеет, – ответил я ему. – Спасение утопающих – дело рук самих утопающих.

Прохор внёс меня в парилку, положил на полку, облил водой, стал мыть.

Жара парилки я почти не чувствовал – он часто поливал мне голову холодной водой, а остальное тело было онемевшим.

– Всё, Виктор Иванович, я своё закончил, сейчас силы тебе поддам, остальное – не мой удел.

Он завис надо мной, я видел, что он положил руки мне на грудь, зажмурился, но я не ощутил изменений. Прохор тяжело выдохнул, как человек, закончивший тяжёлую работу, и вышел.

Я лежал и ждал. Скрипнула дверь.

– Как ты? – спросила меня Дарья Алексеевна.

– Как в сказке – чем дальше, тем страшнее.

– Ничего не бойся – сказала она, и её рука накрыла мне лоб и глаза.

– Давно уже ничего не боюсь, – ответил я.

– Как интересно!

– Да, как-то перегорело.

– Ты же не отсюда? Ты же пришлый?

Я аж задохнулся.

– В смысле?

– Ты из другого мира. Надо батюшке сказать.

– У тебя отец жив? Прохора дед?

Но Дарья Алексеевна не ответила. Вместо этого она сунула мне в рот какую-то деревяшку и начала меня «ломать».

Это я ещё мало что чувствовал – парализовано же тело. И то от боли тошнило. Боль была такая, будто она руками прорывала мою плоть, копалась руками прямо в теле, ломала кости, переставляла их.

Не долго я вытерпел. Орать начал как резаный. Я и так мало что видел сожженными глазами, а тут их окончательно залили слёзы и багровый туман боли.

– Потерпи, родненький, потерпи! – шептала Дарья Алексеевна.

А куда мне деваться? Судьба, видно, такая. Судьба терпилы.