Кишиневское направление

Время тянулось мучительно долго. Маркелов с тревогой поглядывал на восток, где уже появилась светло-серая полоска утренней зари. Наконец прозвучал условный сигнал, и разведчики начали по очереди втискиваться между шершавыми стенками расщелины…

Наверху обрыва дул легкий ветерок. Когда Маркелов присоединился к разведчикам, Степан Кучмин уже ловко орудовал ножницами, делая проход в проволочных заграждениях.

– Понатыкал фашист, сволочь недобитая, «колючек» аж три ряда, – зло шептал Кучмин Ласкину, который помогал ему, придерживая обрезанные концы колючей проволоки.

Кучмин замер. «Мина!» – подумал Ласкин, цепенея от страха. По натуре он был человеком совсем не робкого десятка, но мин почему-то боялся панически.

– Сигнальная проволока, – шепнул Кучмин.

Страх прошел, но от этого легче не стало. Ласкин знал, что эта проклятая «сигналка» – туго натянутая проволока с понавешанными на ней пустыми консервными банками, металлическими пластинками и крохотными рыбацкими звонками – преграда почти непреодолимая.

Достаточно рукам хоть чуть-чуть дрогнуть – и ты уже кандидат в покойники. Задребезжат банки-жестянки, затренькают звонки, и вслед за этим «концертом» вступят в дело пулеметы, которые свой сектор обстрела прочесывают с истинно немецким прилежанием и методичностью. И тогда от них полетят только пух и перья.

– Что будем делать, Степа? – с невольной дрожью в голосе спросил Ласкин.

– Что делать, что делать… Маму их фашистскую… Назад пути уже нет.

Уперев локти в землю, Кучмин зажал в ладонях коварную проволоку. «Удержать, удержать во что-бы-то ни стало…» От страшного напряжения даже заломило в висках.

– Давай… – не шепнул, выдохнул он Ласкину.

Ножницы мягко щелкнули. Невесомая до этого проволока вдруг налилась тяжестью и потянула руки в стороны. Медленно, по миллиметру, Кучмин начал разводить их, постепенно опуская обрезанные концы вниз; у самой земли один конец перехватил Ласкин.

– Степа, наша взяла! – радостно прошептал Ласкин на ухо Кучмину.

– Хух… мать его… – ответил тот и облизал мгновенно пересохшие губы.

– Последний ряд остался, Степа…

– Погодь чуток… – молвил Кучмин, с трудом отрывая занемевшие руки от земли.

Его измазанные ржавчиной широкие мозолистые ладони были в крови, которая сочилась из-под ногтей…

Утро выдалось туманным, сырым.