Елена Прекрасная

Ну, так как, идем? Случайно не знакомы с русскими, они недавно в Париже. Кажется, Анна и Николай.

– Не имею чести быть знакомой с ними! – У Елены задрожала нижняя губа. Она безотчетно почувствовала угрозу в имени «Анна».

Пара отправилась во дворец.

Амедео то отрывисто, то нараспев читал стихи Бодлера, комментируя их:

«Свершая танец свой красивый

Ты приняла, переняла

Змеи танцующей извивы

На тонком острие жезла…»[4 - Перевод с французского Эллиса.]

– Змеи танцующей извивы на тонком острие жезла – какой образ! – восклицал художник.

Елена смятенно перебирала строки, которые приходили ей в голову и тоже слагались в стихотворение. «Карандаш и абсент в стакане… В папке синей берет Модильяни… Чистый лист, рисует на нем… Абрис в память встречи случайной… Контур чей? Но скрыто то тайной… Во сне он абсентом рожден…» Девушку лихорадило. Озноб не прошел.

– О, я увидел. Я вижу эту змею, – продолжал Амедео. – Ко мне? – Он положил руку ей на плечо.

«Обними его!» – змеей скользнул ей в уши шепот, от которого девушку стала бить натуральная дрожь.

Елена была готова.

Натворила дел

Кольгрима была темнее тучи.

– Ну и натворила же ты дел, «ненаглядная»! Мало было приюта живописца? Что тебя понесло еще и во дворец?

– В Лувр? – Елена силилась вспомнить что-нибудь о Лувре, но не могла.

– Какой Лувр! Ты тоже абсент пила? Зимний! Иди, отоспись. И я лягу. От твоих похождений, голубушка, у меня голова кругом идет.

Елена обратила внимание на бледный вид Кольгримы.

– Нездоровится, тетушка?

– Столько волнений за последние дни! А тут еще гостёчки пожаловали!

– Кто?

– А! – отмахнулась Кольгрима. – Твари! Надо бы полежать, отдохнуть, но вот приходится заниматься непонятно чем!

«Понятно чем», – подумала девушка.

Елена побрела в свою комнату. Глянув в зеркало, она вспомнила, что страшно обиделась на Амедео, когда тот даже не одевшись, схватил карандаш и, не глядя на нее, стал рисовать нечто привидевшееся ему черт знает когда в галлюциногенном бреду.

Модильяни протянул ей лист. Рисунок был дьявольски хорош. Обнаженное женское тело напряглось в порыве страсти. «В предвкушении минуты радости», – написал Моди. «Неужели это я?» – подумала Лена. Вскоре художник окончил и подписал второй рисунок.