Перламутровая жизнь

– Не скажи, Валентина, им… волкам-то что перегар, что сама водка, за милу душу порежут и сгложут до костей, – не поняв подтекста слов подруги, проговорила Марфа. – Волки в стайки (сарай) забираются, скот режут, а человек для них что ягнёнок. У меня, слава Богу, пока вся скотина жива, а у свояченицы, что дом на околице, трёх овец уже порезали, а у Олега Ефремовича Селиверстова, у которого дом рядом, две коровы. У Софрона Яковлевича Безбородько, что дом на взгорке у тайги стоит, лошадь сгрызли. Слышали, что в подворье их творится, – волки, значит, хозяйничают, а, поди, выйти, тебя же ещё в придачу к скоту и порежут.

Сказывали, что всю ночь и просидели, тряслись от страха, а утром вышли, матерь Божья, – прилепив к щеке руку, – побоище Мамаево, прям. Кровь, куски шкуры, волосья по всему двору, страх Божий, – ужасалась всем видом Марфа.

– Верно говоришь, Марфа. Фёдор Матвеевич, охотник наш намедни из волости возвращался, так сказывал, что сам видел стаю в полсотни зверей. Еле, говорил, убёг, а всё спасибо лошади его, а так бы как с парнем, что на «беседки» к любушке своей милой пошёл, – выйдя из дома, что стоит напротив беседующих женщин и, услышав разговор о волках, вступила в общую беседу Пелагея.

– О ком это ты, соседушка? – ласково проговорила Серафима.

– Слышала вчера от мужа своего, дорогие подруженьки, волки парнишку сгрызли.

– Какого это парнишку? Какие такие ужасы говоришь, Пелагея? – проговорила Валентина. – Что-то не слышала о том.

– Откуда бы ты слышала, коли, говорю, сама вчера от Кирилла, мужа своего о страхе Божьем узнала.

– Ох, ты ж Господи ты мой! – горестно запричитали женщины. – И прям насмерть? – спросили в один голос.

– Мертвей не бывает, – ответила Пелагея. – С деревни Старо-Бардинской он, парнишка-то. Пошёл на «беседки» в соседнюю деревню – Карагайку, к любушке своей, пять верст прошёл, а на окраине, когда уже и дома? рядом были, волки из тайги объявились. Напали на молодого парня, отважившегося в одиночку идти по полю зимнему, и остались от смельчака одни ноги.

Нашли лишь на следующий день, когда мать его тревогу подняла. Ушёл, мол, сын, к голубушке своей, а домой не воротился. Страшная смерть, не приведи Господи.

Женщины перекрестились.

– Как нашли-то? – спросила Марфа.

– Валенки нашли, а в них парня ноги. Туловище, руки, голову, всё сгрызли окаянные, – горестно проговорила Пелагея.

– Ноги ли, руки… какая теперь разница. Матери-то каково. Взрастила сыночка, а похоронить-то и некого, – ответила Марфа.