Пасть: Пасть. Логово. Стая (сборник)

Страшилки, способные вызвать улыбку на поверхности и солнечным днем, – внизу, в каменном чреве, действовали безотказно. Когда жуткие рассказы достигли цели, когда стены и свод надвинулись, готовые стиснуть в смертельном объятии, а окружающая тьма проникла внутрь, к сердцу и мозгу, – тогда молодой пещерник обнял побледневшую, тяжело дышащую Наташку и банально попытался залезть в трусики. Пещеры – гигантский термостат, зимой и летом плюс пять градусов – и рука показалась холодной как лед. Рука трупа…

…Рука Гены теплая.

Практичного Игорька подземелья не интересуют – он присматривает удобное местечко для встречи Миллениума. К нему присоединяются остальные, только Ирка все поглядывает на заинтриговавший ее провал.

Идею расположиться в восьмиугольной башне отвергает Наташа – стены давят, не хватает еще вновь испытать приступ клаустрофобии… Игорь проходит в следующее помещение – в обширный зал. Внешняя его стена наполовину разрушена. И разрушена самым живописным образом.

– Здесь и остановимся, отличное местечко! – Игорек останавливается у самой стенки.

Гена молча берет его за рукав и показывает на валяющиеся под ногами кирпичи. Они не присыпаны снегом… Поднимает руку – с гребня стены нависает глыба – огромный блок из сцементированных кирпичей. Держится на честном слове, вернее, на слегка подпирающем его конце железной балки. Очень ржавой балки. Место празднования без споров переносят в другой угол зала…

Когда они возвращаются к заждавшемуся «запорожцу», Наташа думает: что же было раньше в том подземелье? И сама себе отвечает: ничего хорошего.

Абсолютно ничего хорошего.

Ей не хочется сюда возвращаться.

3

Бедный Тузик… Но может и не Тузик, а самая натуральная Жучка, – надо быть Кювье, чтобы по немногим уцелевшим фрагментам определить пол растерзанной собачонки. Одно понятно: не породистая и не крупная. Картину быстротечной трагедии Оса представлял достаточно ясно, – ни схватки, ни погони не было. Зверюга, зайдя против ветра, одним шестиметровым прыжком перемахнула ивовую поросль, и вольная бродячая жизнь шавки на этом закончилась.

Оса мрачно смотрел на остатки кровавой трапезы. «Ничего, – успокаивал он себя, – сейчас, днем, зверь так не прыгает… не должен прыгать… не любит, гад, дневного света… выбрал где-нибудь укромное логово и лежит в полумраке, дожидаясь заката… там я его и возьму».