Контроль

Переднее сиденье открытое – это чтобы начальник охраны по сторонам смотреть мог и назад, чтобы машинам охраны сигналить в случае чего. Из открытого пространства и стрелять сподручнее. А салон закрыт. Салон – как карета княжеская: по полу не то ковер, не то белая мягкая шкура, стенки, сиденья, занавески – пепельного цвета. Обивка атласная, стеганая. Умеет Америка внутренности автомобильные отделывать. Такой толщины стекла и занавески, что шум московский по ту сторону окна остается.

Народный комиссар внутренних дел, Генеральный комиссар государственной безопасности Ежов Николай Иванович вытянул ноги.

Николай Иванович Ежов прислонился лбом к холодному стеклу. Проклятый Сталин-Гуталин каждый раз заставляет пить. Голова кругом. Это скоро пройдет. Голова пройдет, и Гуталин не будет больше заставлять.

Ежов расстегнул воротник с двумя огромными маршальскими звездами, чуть отпустил ремень и бросил водителю в переговорную трубу:

– В Суханово.

2

Коробочку от ордена и орденскую книжку Настя в карманчик спрятала, а орден в руке зажала. Так его и привезла в парашютный клуб. И никому не показала. Только сама любуется, пока никого рядом нет. На руке держишь, вес чувствуешь: основной металл – золото, ленинский профиль – платина. Сделан орден просто и скромно. И красиво. Днем красиво и ночью в лунном свете.

Устроилась Настя на списанных парашютах, а уснуть не может. Так орден повернет. Эдак. Сверкает золото. Венок золотых колосков – множество граней. Каждая отдельно сверкает. А у платины свой особый блеск, совсем не такой, как блеск золота. Положила Настя орден рядышком и вдруг поняла, что без Сталина коммунистической власти не прожить. Если Сталина убьют (ей как-то в голову не приходило, что он сам умереть может), то власть понемногу, а потом все скорее начнет загнивать и рассыпаться.

3

По клубу парашютному – слух. Не было Стрелецкой несколько дней – все ясно. Потом появилась. К самому рассвету подвезла ее длинная черная машина – дело известное. Были уже тут такие: сначала к отбою опаздывали, потом к рассвету возвращаться стали, потом возвращаться стали на длинных черных машинах. Потом возвращаться перестали… Вот и эта – на тот же путь. Ни стыда, ни совести. Только восемнадцать стукнуло.